16 февраля.
После двух томительных дней ожидания сегодня состоялся торжественный обмен декларациями.
Входим с Боди в кабинет Мишеле. Кабинет весь солнечный, яркий, праздничный. Мишеле в черном и торжественный, Эсмарк деловито-озабоченный. Я тоже в черном суконном платье-"принцесс" — высокий воротник, узкие длинные рукава.
Мишеле, поздоровавшись со мной, берет из рук Эсмарка какой-то документ на хорошей, толстой бумаге. "Прочтите это прежде всего", — говорит Мишеле с видимым удовольствием.
Я читаю внимательно, впитывая каждое слово. И по мере чтения чувство радости заливает мое сердце. Да, это нота норвежского правительства, сообщающая через меня моему правительству о признании советского правительства единственным и суверенным правительством России и об установлении с нами дипломатических отношений.
Вот текст этой ноты:
Нота
норвежского министра иностранных дел Мишеле
на имя полномочного представителя СССР
в Христиании Коллонтай
15 февраля 1924 года
Имею честь уведомить вас, что королевское Норвежское правительство признает правительство Союза ССР как единственную фактически и юридически суверенную власть Союза.
Вследствие сего королевское правительство полагает, что нормальные дипломатические и консульские отношения должны быть немедленно установлены между Норвегией и Союзом ССР.
"Это историческое решение, — говорит Мишеле, — было принято на особом заседании кабинета под председательством его величества короля Хокона. Итак, вы и ваша страна признаны Норвегией де-юре. Поздравляю. Но мы еще не закончили все наши дела, мадам Коллонтай, нам предстоит еще подписать оба акта". И Эсмарк подводит нас к столу у окна, где разложены две декларации, — одна от имени Норвегии о признании СССР, другая — о признании нами суверенитета Норвегии над Шпицбергеном. Внимательно читаю вторую, наши права на две угольные заявки остаются в силе, и я удовлетворена.
Эсмарк пододвигает два стула — Мишеле и мне — к столу, и мы одновременно подписываем оба акта, Мишеле — о де-юре, я — о Шпицбергене. Эсмарк прикладывает тяжелое пресс-папье к обеим подписям и с довольным лицом становится поодаль.
— C'est fait, c'est fini {"Дело сделано, кончено" (франц.). — Прим. ред.}, — говорит Мишеле, — поздравляю вас, мадам Коллонтай, вы были очень настойчивы.
— Но этот же акт также в интересах вашей страны?
— Разумеется, — но, глядя в окно, он с похоронным видом добавляет, — On va me d?lapider... Mais c'est fait, c'est fini, et voil? tout! {"Меня растерзают... Но дело сделано, кончено, вот и все!" (франц.). — Прим. ред.} Но вы себе не представляете, что скажут мои же друзья, консерваторы.
Краткий обмен официальными поздравлениями и пожеланиями. Прощаемся и выходим с Боди из светлого, залитого солнцем кабинета Мишеле.
Цель достигнута, в руке моей нота норвежского правительства о нашем признании, ее немедленно надо сообщить в Москву. Как будто все сошло гладко и дело сделано, "кончено", как сказал Мишеле. А настоящей радости у меня нет. Не верится, что цель достигнута. И боюсь предаться радости. Предчувствие что ли?
В полпредстве нас ждут с цветами. Тут, конечно, и всегда смеющаяся Эрика, и наш друг инженер Лейф Андерсен, и вся верхушка коммунистов. Эгеде разгуливает победителем. Телефоны не перестают звонить — поздравления. "Теперь, — говорит Эгеде, — вас скоро повезут в особой карете с гофмаршалом двора к королю. Ура, ура, за нашего друга, мадам Коллонтай!".
Боди и Кольбьернсен готовят заметки для прессы. А я еще в тумане и не могу отдаться радости целиком.
Свободное копирование
