Оккупация

ОККУПАЦИЯ

- Не от голода я усохла, а от горя. Как вы уехали - три дня не пила, не ела, лежала пластом на грядках, в дом пустой войти боялась. Померла бы, да козы кричать стали, пришлось выпустить, так не едят, легли рядом, не отходят. Тронула вымя - твердое, что камень, доить надо, взялась за дело, полегчало. Тут еще слух прошел: разбомбили эшелон с эвакуированными. Стану посеред грядок на колени, молюсь, молюсь, да и сковырнусь. Ночью домой не ходила, в сараюшке с козами спала. Глаза закрыть не могла, все думала, думала. О себе не думала, потом уже страшно стало, когда наши ушли. Немцев ждали. Тихо стало, как на кладбище. Улицы пустые, ни души, паровозы не гудят, самолеты не летают - мертво.

В один такой день прибегает соседка, говорит, что на сухарном заводе сухари разбирают, мешками домой волокут. Пошла и я. Нашел народ эти самые сухари, что сгореть не успели, тащат, кто сколько может. Тут соседа увидела, хотела его пристыдить, а он: "Что же ты, Ивановна, смотришь? Бери скорее, тащи домой, тебе пригодится, немцы хлебушка не дадут, не им же добро оставлять." Взяла я мешок, домой притащила, пошла за другим, а потом и за третьим, но уже все разобрали, мне рваный неполный достался. Этими сухарями и прожила, другого хлеба не имела, экономила. А картошка, все огородное, молоко, этого было вдоволь. Голода не знала, да кабы не тоска...

- А помнишь, бабушка, как нас немцы бомбили?

- Что ты, сынок, да разве нас немцы бомбили! Ну, бомбили, конечно, при вас поселок почти весь выгорел. Свои нас бомбили, русские, да так, что и бежать было некуда. Немцев набили два кладбища. В прошлом году справляли они день рождения Гитлера, понаехали на машинах офицеры, генерал даже был. Не успели и закусить, налетели наши - все с землей перемешали, два дня убитых вывозили, да всех так и не вывезли, под камнями остались. В нашем огороде две бомбы разорвались и еще одна в колодец угодила, но не взорвалась. Бомбили почти каждый день и станцию, и казармы. На станции давно гореть было нечему, а все горело и горело. Сидим в траншее под липами и страшно, конечно, своих жалко, которые под свои же бомбы подвернутся, а про себя каждый думает: поддайте им покрепче, ну, еще покрепче! Некоторых наших немцы сбили, плакали самолеты, когда падали, как дети. Эх, война, война, когда ты только кончишься!

Сосед наш Петр полицаем стал, как только немцы объявились. Форму выдали сразу, а оружие только под конец. Пить бросил, растолстел, гладкий сделался. Не выдержала я один раз и спросила: "И не боишься ты, Петр, немцам служить?" "Ты, Ивановна, лучше помалкивай, пока цела. Про дочку ничего не слышала?" Так он меня резанул, что еле на ногах устояла. Но обошлось, ничего не было. А уж в самом конце, когда оружие выдали, подошел сам и говорит: "Боюсь, Ивановна, конец мой приходит". Ушел, больше я его не видела. Говорили, что дома поджигал и подался вместе с немцами.

Дядю Стасю, столяра, немцы на работу под конвоем отправили, не хотел идти. В своем подвале на вокзале разбитом так и работал. Работа у него оказалась самая нужная - гробы для немцев делал, один не успевал, дали ему подмастерьев. "Я, Ивановна, для немцев стараюсь, готов и ночью на них работать, хватило бы досок."

Данилин сам к немцам пошел. При наших помощником ездил, немцы машинистом посадили. Сейчас ездит снова помощником, притеснять его не стали, какой с него спрос.

Батюшка, что жил у Марии Васильевны, при немцах церковь открыл в Бежице. Был там в парке домик деревянный, перестроили, купол с крестом поставили, алтарь, убранство, иконы. Народу приходило много, горя у всех сколько, куда его деть. Я тоже ходила, за тебя с мамой молилась. Стану на колени, не молюсь, а плачу, молиться совсем разучилась, да разве Господу молитвы наши выслушать, когда каждый кричит: спаси и помилуй! Как наши пришли, церковь не закрыли, батюшку не обидели, ты его еще увидишь. Поздоровайся с ним, сынок, он за тебя Богу молился. Не в молитве, может, и дело, а в памяти, не могу тебе лучше сказать.

Цыган наравне с евреями немцы вывели под корень, никого не оставили. Русских брали по малейшему подозрению в связях с партизанами, за листовки тоже, наши с самолетов листовки бросали, а подпольщики их расклеивали. Меня еще Бог уберег, что неграмотная, сколько раз отца поминала. За мной смотрели, кто-то донес, что у меня партизаны бывали, только это неправда. Партизаны вместе с войсками город брали, много их было, да потом долго еще из лесу выходили с обозами, с семьями. Тех русских, которые немцам служили, судили коротким судом. О всех изменниках было партизанам известно доподлинно. На нашей улице никого не тронули даже старосту, который при немцах был, только расспросили и отпустили с миром. Значит не виноват.

К отступлению немцы готовились задолго. Знали, что не удержаться им тут. Все столбы спилили до единого. Перед самым уходом рельсы рвать начали. На нашей улице и то порвали толом. У нас в доме под самой крышей такая железина застряла вся искореженная. Под конец пустили факельщиков.

Но прежде факельщиков немцы стали отбирать скот. Пришли и ко мне. "Отдай, матка, коз!" А коз я спрятала. "Нету у меня никого". "Нету, значит?! "Нету". "Гут, матка, гут. Ну идем!" Привели меня под липы соловьевские, поставили, ружья снимают. "Молись, - говорят, - своему богу цыганскому. Шнель, шнель!" Холодным потом меня прошибло, колени трясутся, а сказать ничего не могу, понимаю, что смерть пришла, а они ружьями щелкнули и стрелять прилаживаются. Вот тут-то в самый последний момент соседка выбежала, не скажу тебе кто - с немцем она жила, с офицером, это точно, только меня она спасла, грешница. И никто другой. "Стойте! - кричит, - стойте! Я сейчас офицера приведу, не разрешит он бабушку стрелять!..." Немцы ружья опустили, ждут, а я стою ни живая, ни мертвая, как те липы деревянные, только ветром волосы колышет. И правда, привела офицера, тот сказал что-то по-немецки, на меня поругался уже по-русски и ушли они прочь, а я осталась, как стояла, так и стою. Соседи стали сходиться, меж собой говорят, ничего не слышу кроме ветра, что в липах шумит. Стояла, стояла, потом упала, как застреленная и не помнила уже ничего. Соседи домой снесли. А коз немцы все равно увели, разве их спрячешь?

От факельщиков откупались деньгами, и я откупилась. Марки немецкие у меня были - молоко продавала. Пришли полицаи. "Выходи, бабка, будем дом поджигать". "Я откуплюсь, деньги есть". "Неси деньги, посмотрим". Деньги взяли. "А теперь за сарай плати! За сарай особая плата!" "Нету, - говорю, - я же вам все отдала". "Нету, ну хорошо". И пошли. Как они сарай подожгли, я и не заметила, только вспыхнул он сразу, как спичка. Минуты не прошло, от жара стала на доме крыша дымиться. Я за ведром, воды зачерпнула, лестницу приставила, на крышу залезла, ведро выплеснула - пар пошел. Да ведра мало, бегу за другим, за третьим. Сердце из груди выскочить готово, сил нету, пекло адское, а я от колодца да на крышу бегаю, как угорелая. Тут мне подмога подоспела. Старик Пигарев прибежал, стал воду таскать, я на крыше сидела, поливала: одно ведро на крышу - другое на себя, так и отстояли дом, только крыша закоптилась, да волосы обгорели, знать плохо смачивала, сама же и виновата.

Наши пришли усталые, голодные. Кормила я их картошкой вареной. В ведре варила на костре в огороде. Многие приходили, я им и счет потеряла, а наревелась на них молодых, как только глаза целы остались. Они смеются, а я плачу. Потом им продукты подвезли, кухню на колесах у меня во дворе поставили, с неделю простояла, помогала всем, чем могла, работала с ними с утра до вечера. Ночевали у меня человек по десять. Праздник это был самый расчудесный, иначе не скажешь. Потом войска ушли, дальше на немцев двинулись, стало у меня пусто, а тут уж скоро и письма твои подоспели. Пошла тогда в церковь и так молилась, как никогда раньше представить себе не могла. От радости, от счастья и не просила уж больше ничего, только конца войны.