Притерпеться можно ко всякой обстановке, мы и притерпелись. Но на нашу семью обрушился такой удар, который нельзя забыть до конца жизни: умер Михаил Григорьевич, которого больше всех любила Сима. Любил и уважал его и я. Первая смерть в нашей семье.
Наше письмо, адресованное в Кушку, вернулось обратно: "адресат умер".
Сима сидела под знойным солнцем во дворе у мангала, готовила наш незатейливый обед, когда вернулось это злосчастное письмо.
- Папа, мой папа, неужели его больше нет... - вырвались беспомощные слова, среди рыданий не было слов, чтобы получить утешение. Я отвел ее в дом на кровать. Мне было так же горько и тяжело.
Вспомнилось первое знакомство в Зербулакском батальоне. Седой командир с грозными усами басом командовал батальоном, в котором стояли, вытянувшись в строю я и Карпов.
А в столовой этот командир казался немного застенчивым и скромным, водки не пил.
Вот мы с Гордиенко приехали с визитом в дом на Петровской улице. Хорошая семейная обстановка, благодушный хозяин. Мы переселились в этот дом и понемногу начинаем прирастать к семье.
На занятия в штаб полка Михаил Григорьевич уходит раньше нас. За обедом мы встречаемся, потом сон и вечерние занятия. А вечером Михаил Григорьевич в бухарском халате раскладывает пасьянс или читает. Он очень любил читать вслух Некрасова "У парадного подъезда", "Железная дорога", "Жены декабристов".
Из его сверстников и сослуживцев вряд ли кто-нибудь так понимал струны, которые звучали в этих произведениях.
И солдаты любили своего командира, по виду грозного, но с хорошим благородным сердцем. А вечером на крылечке, щелкая семечки, шли мирные разговоры. Какие это были безмятежные и счастливые минуты и часы.
Я заболел лихорадкой, температура была под 40, почти бред. В 2 часа ночи в мою комнату входит Михаил Григорьевич, щупает лоб, кладет на лоб мокрое полотенце, дает хину. Это было совершенно неожиданно и так трогательно.
Впоследствии, когда я стал женихом Симы, а потом зятем Михаила Григорьевича, я не всегда вел себя, как надо: спорил со старшими офицерами, ломал традиции. К нам пришли в гости Серебрениковы, сели играть в карты, а мы с Симой ушли спать. Ни разу мне не начинали читать нотаций. Правда, я чувствовал, иногда, молчаливое неодобрение. Но деликатное отношение не нарушалось.
А сколько заботы проявлялось по отношению к нам с Симой и к детям и в Самарканде и потом в Ориенбауме. Но дело даже не в заботах. Мне просто нравился этот честный, скромный, деликатный человек, старый солдат.
Когда мы прощались в Ориенбауме при отъезде на фронт, я был уверен, что война скоро кончится:
- Скоро увидимся.
- Бог знает... - серьезно сказал он.
Больше мы не встретились.
Не хотелось верить, что он ушел из нашей жизни. Казалось, что не будет больше полного счастья.
Послали телеграмму: "Умоляем, разъясните, почему возвратилось наше письмо". Телеграмма попала Татьяне Гусевой, которая работала в штабе машинисткой. Она ответила: "Степанов умер в Пятигорске". Сомнений больше не было. Надо было жить, но рана от этого удара долго болела. Болит и сейчас, когда вспоминаешь.
Свободное копирование
