1920 год. Соржица.
Все же пришлось ехать, на десятке подвод. Захватили мы и свинью, и кое-какие запасы муки, гороха и мяса, купленные у хуторян. Дети, закутанные, как куклы, не могли пошевельнуться. А ехать надо было два дня с ночевой в пути. Очень жаль было разворачивать детей на морозе, когда по законам природы надо было освобождать организм от лишней влаги. Симе, кажется, впервые пришлось делать вид, что она спряталась за куст, когда всем было понятно, зачем она прячется. Обидно было ставить в такое положение семью. Не о такой обстановке мы мечтали перед свадьбой.
Зимние дни короткие. Не успели проехать половины пути, как стемнело. Тянулись впотьмах, пока не наткнулись на заброшенную деревушку. Стали стучать в избу побольше. Хозяева в тревоге засветили огонь. Но когда увидели, что мы с детьми, тревога сменилась жалостью. На полу развернули всю нашу теплую одежду. Развернули наших птенцов. Они уже заснули под скрип саней. Теперь сон прошел. Они шевелились и оглядывались в незнакомой обетановке. Хозяйка согрела самовар, принесла молока. У нас с собой тоже была закуска. Хозяева ахали и сочувствовали нашей цыганской жизни. Заснули мы все кучей, как медведи в берлоге. Но с рассветом надо было двигаться дальше. Утром мороз отпал, но тянула поземка.
Все же мы приехали в Островляны засветло, пока в контору. Это был старый дом управляющего имением, состоящий из трех больших холодных комнат.
- Как же мы здесь разместимся? - обратился я к Донненгиршу.
- Неужели Вы подумали, что мы о ваших детях не позаботились? - с обидой сказал он.
- Управляющий уступает вам комнату в жилом новом доме при его семье.
Комната в новом доме оказалась очень маленькой и холодной. Но приняли нас хорошо.
Управляющий Ципкевич, немолодой глуховатый белорус, производил впечатление честного, скромного труженика. Его жена немка Максимилиана была значительно моложе мужа с претензиями на красоту и на интеллигентность.
Хозяйство вела у них сестра Ципкевича, старая дева, добрая, загнанная, несчастная панна. Она, Цецилия, приняла наших детей под свою защиту и обращалась с нами, как с родными.
Молоко приносила бесплатно, топила печь. Наши дети, вероятно, не помнят ея, а надо бы вспомнить добрым словом эту несчастную женщину.
Город, имеющий название Городок совсем не был похож на город. Но все же там был базар и кооперативные лавчонки. В Островляне был небольшой замерзший пруд и небольшой сосновый лес. Дети, конечно, обследовали эти новые места.
Дело пошло к весне. Стало не так уныло. Беда была с комиссаром. В день переезда у него был припадок вроде эпилептического. Когда он потерял сознание, то бредил, рвался в бой. Пришлось отнять у него револьвер и направить его в Витебск.
На другой день поехал и я. Надо было ехать на санях около 50 верст. В пути я встретил комсомолку, которая, узнав о болезни Доннегирша, бросилась помогать ему. Она разъехалась. Замерзла, устала, а все же ехала. Это уже была не только комсомольская, но и интеллигентская черта. На обратном пути из Витебска я остановился в какой-то деревне покормить лошадей.
Само собой разумелось, что хозяева посадили меня и моего кучера за стол обедать с ними. А когда мы собрались уезжать, нам в торбу, где был овес, насыпали мелкой свежей рыбы, которую в этот день наловил хозяин. Мне всегда было неловко принимать эти подаяния, денег они не хотели брать. А мой спутник считал это вполне естественным. Вероятно, на месте хозяина, он поступил бы также, а в бою свободно убил бы человека без всякого угрызения совести. Свет и тени одновременно создавали рельефные образы простых непосредственных людей, которых в это время мы встречали немало. До революции, в среде интеллигентов нормы поведения определялись какими-то законами, которые нам внушали родители и школа. А здесь действовал здоровый инстинкт, человеческий закон взаимной помощи.
В Островлянах мы прожили больше 3-х месяцев. Потом пришел приказ вернуться на прежний участок.
Свободное копирование
