Вскоре после партийной недели у меня произошел конфликт с комиссаром.
На участке Лопато кто-то потерял схему небольшого участка окопов. Особый отдел арестовал Лопато и повез в Витебск. По пути он остановился у нас. У меня в мандате было написано, что без моего согласия никто не имеет права арестовывать подчиненных мне людей. На этом основании я стал требовать освобождения Лопато. Молодой еврей из особого отдела вежливо возражал, а Берлизов стал горячиться. Перед этим я выгнал из конторы молодого Гришина, котрый у нас не работал, а в наши дела вмешивался. Тогда Берлизов по секрету предупредил меня, что Гришин агент особого отдела и с ним надо считаться. А я не хотел считаться и с особым отделом.
- Куда вы лезете? - закричал на меня комиссар, - Если вы заступаетесь за Лопато, вас тоже надо арестовать. Предлагаю отобрать у товарища Рагино револьвер и провести у него обыск.
Представитель особого отдела стал нас мирить. Мне пришлось уступить. Лопато он увез в Витебск, но через несколько дней отпустил. Инцидент был исчерпан.
Через неделю ко мне зашел Берлизов.
- Заходите ко мне вечером. Нам надо поговорить.
Он жил на квартире у Гришина. Прихожу. Жена Гришина жарит яичницу. На столе бутылка самогона.
- Садись, выпьем мировую. Я тогда погорячился. Но и вам надо быть осторожнее.
Пришлось выпить несколько рюмок, хотя самогон мне всегда был противен.
И мой комиссар опять начал агитировать меня за вступление в партию. Мне до сих пор смешно, когда вспомню об этой агитации.
Был объявлен конкурс на проволочные заграждения легкого типа с минимальным расходом проволоки. Первую премию получил Карбышев за пакеты из мелкой проволоки.
Я представил проект корзин из жердей с девизом "печать Соломона". В разрезе корзины имели форму пересечения двух треугольников, в виде шестиугольной звезды, почти без проволоки.
Мне дали поощрительную премию, кажется 300 рублей, за остроумную идею. Но практически победил Карбышев.
Комиссары были очень довольны моей деятельностью и нашим участком.
Коммунистическая ячейка нашего участка быстро выросла человек до 30. Саперы были достаточно развиты и честно хотели бороться за Советскую власть. Одним из серьезных мероприятий, которые организовал Берлизов, была ловля дезертиров, вернее военнообязанных, которые по мобилизации не являлись в военкомат и, почти открыто, сидели дома. Наши коммунисты по ночам проверяли документы и людей призывного возраста. Военнообязанных под конвоем отправляли в Витебск. Случалось, что некоторых из них отпускали домой. Никакого сопротивления население не оказывало. Иногда наши коммунисты помогали сделать перелом в семье. Молодежь беспрекословно шла в армию, а родители должны были подчиниться власти.
Среди коммунистов выделялся Говорухин, который окончил курсы красных командиров и был прислан на наш участок для создания новых кадров. Это был человек строгий, серьезный.
Из новых кадров явился на должность снабженца Ваня Иовлев, бывший шофер, где-то разбивший машину и потерявший права водителя. Москвич, веселый, ласковый, энергичный он покорял всех своей общительностью, готовностью услужить каждому.
Мы от интендантства получали только хлеб, сахар, немного крупы. Иногда немного мяса или рыбы.
Овощи Иовлев доставал у населения и почти бесплатно. Сено и овес тоже бесплатно. Но он сам всегда готов был наколоть дров какой-нибудь старухе, починить забор. Он же покупал иногда и мясо, и сало без всякого нажима и ущемления населения.
Берлизова за хорошую постановку воспитательной работы выдвинули заместителем комиссара в Витебск, а нам прислали Рижского студента Доннегирша. Типичный интеллигент, он всей душой хотел "опролетариться" (его собственное выражение), но это не получалось. Этому мешала его болезненно неуравновешенная психика и его еврейская национальность. На квартире, где охотно за небольшую плату кормили Берлизова или Иовлева, ему не хотели даже продать молока.
Когда он вздумал верхом проехать в деревню купить что-нибудь съестное, у него хулиганы, дети кулаков, срезали кожу с седла, а наш конторский комендант Наумов подал мне рапорт с заявлением, что он подозревает комиссара в краже этой кожи.
Комендант этот, юноша лет 19 попал к нам из Витебска. Он уже был на фронте, видел Махно, рассказывал нам о боях красных со Шкуро. Вообще был обстрелянный и смелый. Вскоре он опять ушел от нас на фронт. Мне от души жаль было Доннегирша. Он вскоре заболел. Лечился в Витебске. В нем принимала очень живое участие интеллигентная комсомолка-еврейка.
Пока болел Донненгирш, у нас опять гостил Берлизов, но уже в новой роли покорителя женских сердец и первого парня во деревне, сделавшего карьеру. К нему на несколько дней перебралась из районного центра крашеная девица, которая держалась, как жена комиссара. Правда она скоро уехала.
Под видом проверки состояния оружия он привез от Военкома мне требование сдать для осмотра револьвер, а потом присвоил себе мой никелированный браунинг с именной монограммой.
Беднягина куда-то перевели. На его место назначили довольно дряхлого военного инженера Янчица. Он предложил мне перевод в Витебск помощником начальника Управления.
В Витебске я провел бессонную ночь в холодной комнате для приезжающих. Не мог себе представить, как можно устроиться здесь с детьми. Правда, жалко было видеть их в тесной полутемной комнатке, где они жались, как птенцы в гнезде, к Симе. Но там все же было тепло, там о нас заботились и Говорухин, и Ковалев, Лавров и другие красноармейцы, с которыми мы уже сжились за год, а в городе каждый был предоставлен самому себе.
Я решительно отказался от продвижения по службе. Остался на участке.
В конце декабря получили из штаба Армии приказ перенести оборонительный участок на более важное направление к Городку на пересечение железных дорог Витебск-Бологое и Полоцк-Городок.
Квартирьеры наметили для нашей конторы стоянку в имении Островляны, километров за 50 севернее Соржицы.
Морозы стояли для Белоруссии довольно суровые, что-то около -25 по Реомюру или -30 по Цельсию.
Под всякими предлогами я задерживал переезд. Устроили елку. Были в гостях у Татьяны Александровны. В ея квартире еще сохранилась часть мебели и сервировки, за которые она крепко держалась.
Свободное копирование
