В ноябре или декабре проводилась партийная неделя. Получив соответствующие инструкции, Берлизов собрал наших служащих и местных жителей в нашей столовой. Представитель райкома разъяснил задачи партии, познакомил с уставом и предложил записываться в кандидаты.
Первым выступил старый Гришин, который почувствовал здесь возможность получить какую-то корысть. В подхалимских словах он похвалил комиссара, обругал бывшего царя, помещиков, попов и даже иконы. Его зачислили. Более сознательно отнеслись старые саперы: Лавров, Атралимович. Волочник осторожно отказался от позиций эсера, тоже подал заявление.
Было предложено подать заявление и мне. Я заявил, что не чувствую себя способным идти в авангарде. Интересы семьи для меня превыше всего. Из меня получился бы плохой коммунист. Это все была правда. В глубине души я не мог помириться с диктатурой партии, боялся, что тирания коллектива уродует личность. Индивидуальность я ценил выше коллектива. Сказывалось мое увлечение мыслями Писарева и Михайловского.
Насмешил всех кассир Нефедов.
- Василий Иванович, - обратился к нему комиссар, - тебя мы знаем, как очень хорошего и честного человека. Подавай заявление.
- Нет, Григорий Никитич, не могу я.
- Почему не можешь?
- Характер мой не позволяет. Не могу я человека обидеть. Скажут мне отобрать у буржуя имущество, или арестовать кого-нибудь, а я не могу.
Так он понимал роль коммунистов. Да и не он один. Так же понимал и Гришин. Только тот был готов на все, чтобы извлечь для себя пользу.
С лицемерным кулацким заявлением выступил Бабенок из местных зажиточных хуторян.
- Если люди будут знать, что я коммунист, меня будут бояться, от меня все скрывать. Я лучше буду работать подпольно. А партии буду помогать.
Его выступление все оценили по достоинству.
Во всяком случае, была оформлена ячейка человек 10. Райком быстро утвердил выборы. Парторгом стал Волочник.
Месяца через два количество коммунистов на нашем участке выросло человек до 30. Гришин скоро умер от тифа. Остался его сын, бывший прапорщик. Особый отдел сделал его своим агентом.