В Ратомке мы провели май, июнь и июль. Стояла хорошая погода, нашу дачу окружала зелень, цветы. В конторе работали дружные веселые люди. Миша играл на скрипке, рисовал. Кайрович аккомпанировал ему на гитаре.
Галя училась в польской школе. За учительницами ухаживали наши молодые сотрудники. На фронте стояло полное затишье. Это была светлая полоса в нашей фронтовой жизни. Дети после Ленинграда успели окрепнуть, радовали нас и окружающих. Но это продолжалось очень недолго.
В июле поляки начали наступление вдоль железной дороги. Сплошного фронта не было. Штаб дивизии из Молодечна ушел в Минск. Связи с ней у нас почти не было. Отчеты я посылал в Витебск в управление полевого строительства. Белорусско-Литовское правительство, расположенное в Минске, тоже не интересовалось нашими работами. Случилось так, что об отступлении наших частей я узнал только от проезжающих. Телеграфировал в Витебск Беднягину, но ответ задержался, а мы остались без прикрытия. Решил грузить имущество в вагоны, но вагонов уже не было. Не долго думая, разгрузили два товарных вагона, где лежали дрова и залезли в них. Такое же распоряжение я дал и Кузнецову, который стоял на линии Минск - Барановичи.
Между тем часть наших сотрудников стали запасаться провизией. Кассир принес большой кусок сала и, кажется, курицу. За продуктами он ходил с винтовкой. Мне сказали, что продукты ему продали не совсем добровольно. Каминский и Бекеш приехали на пароконной бричке и привели с собой корову.
Пришлось мне выстроить сапер и объявить, что если подобные случаи будут повторяться, передам мародеров особому отделу и буду требовать расстрела. Большинство наших работников тоже были против грабежей. В отношении лошадей и коровы, большинство стояло за то, чтобы их взять. Они взяты из имения принадлежашего немцу. Управляющий в последний момент скрылся. Имущество оставалось бесхозным.
Посоветовавшись с Володей и с Лавровым, я сказал составить акт, заприходовать лошадей, телегу и корову и сообщить обэтом Беднягину.
В конце концов, нас подцепили к какому-то эвакуационному эшелону и через полчаса мы оказались в Минске. Там до нас никому не было дела. Комендант обещал отправить нас далее на восток дня через два.
Мы сходили даже в кино. Случайно я встретил девушку, которая в старой армии работала сестрой-хозяйкой на моем участке на реке Березине. Сходили и к ее родителям в бедный мещанский домик на окраине Минска.
На вокзале мы были свидетелями очень тягостной сцены. По договоренности с польским правительством по направлению к Столбцам направлялся эшелон репатриированных - теплушки с семьями и со всем скарбом. На кострах женщины грели чай, тревожно совещались. Дети беззаботно играли с нашими детьми. Вдруг эшелон окружили вооруженные всадники. Нам предложили отойти в сторону. Начали повальный обыск в теплушках. Сначала туда загнали всех пассажиров и закрыли двери. Потом начали открывать и обыскивать по очереди. Молодых мужчин брали под стражу, сразу же уводили. Женщины и дети плакали, причитали, хватались за отцов и мужей. Но мужчин все равно уводили, а женщин стариков и детей опять запирали в теплушки. Так продолжалось несколько часов.
Может быть обстановка и требовала таких мер, но эта жестокость, вызванная войной, запомнилась на всю жизнь, так же как сожженные деревни и бесконечные обозы беженцев, которые мы видели на брестском шоссе и в Бобруйске в 1915 году.
В конце концов, нас прикрепили к какому-то эшелону, но комендант станции не знал, куда нас направить. Я написал "экстренный отзыв", который заменял воинские билеты с литерами, до Орши. В Орше наши вагоны отцепили, а дальше я поехал один.
Свободное копирование
