На разъезд Заоникиево, где была моя резиденция, приехали ранним утром. Поезд стоял минуты 2. Пока мы выгружали вещи и младших детей, поезд тронулся. Галю не успели выгрузить. Я тоже забрался в теплушку. Мы с ней проехали еще километров 20 до следующего разъезда. Там наняли подводу и часа 3 тянулись обратно по грязи под мелким дождем. Галя нисколько не волновалась. С интересом разглядывала наши новые дороги.
Карташов предлагал Симе пройти в наши апартаменты, а хозяева не знали, что с ней делать.
Во втором этаже, кроме зала с каминами, оказались еще две комнаты. Одну мы назвали канцелярией, а в другой устроили спальню. Фактически, дети играли в обеих комнатах.
На дворе уже было холодно. После Селигера, здесь обстановка представлялась мало отрадной. Мясо было легче достать, молоко труднее, а с хлебом так же трудно, как на Селигере. Главное, что мы опять были вместе.
Через хозяев, мы познакомились с каким-то железнодорожником коммерсантом, который пригласил нас к себе в гости в Вологду.
На обильном ужине почему-то присутствовали артисты местного драмтеатра. Гастролеры старого типа - любезные, манерные, самолюбивые, способные жить на чужой счет.
Говорились напыщенные тосты, было выпито и съедено все, что стояло на столе. После скитания по голодным местам среди деревенского населения, это был исключительный вечер, как будто во сне или на сцене.
Засиделись заполночь. Поезда ходили без расписания, а по мере возможности. Сориентировавшись на вокзале мы поняли, что ждать бесполезно. Решили вернуться домой пешком.
Падал мелкий снег, температура около нуля. В туфлях на высоких каблуках идти по шпалам Сима не могла. Она смело сняла их и пошла босиком в одних чулках. И так 14 километров. В какой ужас пришли бы ее знакомые и родные, если бы им пришлось такое.
Обошлось все благополучно. Это была проба сил. Во время войны 1941 года ей пришлось преодолевать и не такие испытания.
Через некоторое время к нам заехал молодой еврей-большевик не помню, с каким заданием. Мне впервые представилась возможность поговорить на отвлеченные темы с большевиком. Это был идеалистически настроенный юноша, совершенно не знакомый с жизнью. Запомнилось, как он восхищался северной архитектурой:
- Такие замечательные церковки, как в сказке.
Посетил нас еще один большевик уже в другом роде. Невысокого роста пожилой мужичек тепло одетый, немного похожий на М.И. Калинина. Не отказался от чаю, порасспросил Симу о детях. Рассказал о себе. Оказывается, что это рабочий, за связь с социал-демократами был выслан на север. Его освободила революция, а теперь он в распоряжении Губкома (Губернского комитета), послан проверить нашу работу. Он уже побывал на месте работ, пожурил рабочих за то, что они часто отдыхают. Раев встретил его грубо, но он не обиделся. Мне на Раева не пожаловался. На нас с Симой он произвел очень хорошее впечатление. По этим встречам мы начали оценивать и дальше большевиков.
Телефонист Лавров, человек довольно сурового вида, без улыбки, с лицом испорченным оспой, сильный, как будто высеченный из глыбы камня, пригласил нас к себе в гости.
Мы с Симой с интересом рассматривали группу деревянных построек с замкнутым внутренним двором. Жилой дом на высоком цоколе. Остальные постройки для скота. Над ними, на уровне жилых комнат - сеновал. В оконных переплетах двойные стекла. Внутренность избы такая же, как у миллионов крестьян: русская печь, палати, две лавки под прямым углом, перед ними стол. В углу над столом икона.
Часть сеновала пустая. Там молодежь пляшет. Мест для сидения мало. Девушки смело и доверчиво садятся на колени своих партнеров по танцам.
Из блюд, которыми угощали, для нас было ново - твердые куски холодца в квасу. Вкусно. Впрочем, нам все тогда казалось вкусным. После голодовки в Ленинграде в зиму 1917-1918 года, мы далеко не всегда наедались досыта. Кормили нас и овсяным киселем с постным маслом.
После Лаврова мы были в гостях еще и у кладовщика Шкутова, немного пересаливавшего свои манеры излишней услужливостью.
Кроме особого типа северных построек, вологодцы отличались еще речью на "О" и искажением некоторых согласных. Слово "Вологда" они произносили, как "волёгда", вместо "усадьба" - "усадба" без мягкого знака.
Наш хозяин Юрасов говорил:
- Хохлы хорошо едят. Мне раз показывали какие-то трубки "кавбасы" называются. Хохлами он называл всех славян за пределами Вологды. А колбас в Вологде действительно не было.
- Довольно дородная его жена лет 45 очень удивила Симу, когда разделась и полезла в русскую печь париться. Из печи только что вынули выпеченный горячий хлеб, на под [дно печи] подостлали соломы, так что печь превратилась в баню.
Однажды я ехал по проселку во время метели. Навстречу мне внезапно возникли из мглы два странника, как будто выхваченные из картины Сурикова: в длинных шубах, с длинными посохами, в конусообразных шапках. Седые бороды развевались по ветру. Странники мерно шагали, как призраки прошлого. Старая Русь времен Ивана Грозного, как бы, законсервировалась здесь.
Свободное копирование
