Через час мы входили в Олешню. Володя уже давно хромал. Я его спросил, почему.
— Это ничего, я себе натер ноги.
— Я говорил тебе, дурак, носить портянки.
— Да это пройдет.
— Ничего не пройдет.
Мы остановились в деревне. Аким обратился ко мне.
— Вы, братцы, в Киев отсюда пойдете?
— Да, в Бровары. Но говорят, теперь красные Любеч взяли.
— Я устрою. Анютка, ты их к себе возьмешь?
— Да, к нам.
Все, как видно, устраивалось без консультации с нами. Я решил, что это и лучше.
— Да милая, что мы будем к тебе навязываться.
— Что ты, я что ли тебе не нравлюсь?
— Конечно, нравишься, сама знаешь!
— Так чего же ты перечишься?
Пошли к ним. Дом хороший. Мать красивая, лет сорока, гостеприимная. Кроме Анютки еще трое детей: Дюнка пятнадцати лет, Васька одиннадцати, и Санька восьми. Муж или убит на войне, или в плену, никто не знал.
Мария Козырева была довольна нашим приходом. Беспокоилась, что Володя хромал, заставила его снять сапоги. Я ахнул. Когда он снял чулки, пропитанные кровью, ноги у него были, как куски сырого мяса.
— Да ведь говорил же тебе носить портянки!
— Да я не знаю, как их надевать.
— Научу. Что же ты мне раньше не сказал, а теперь смотри что! Никуда мы идти не сможем.
Оказалось, что в деревне, на другом конце, есть доктор. Анютка предложила, что отвезет его туда на лошади. Я ее поблагодарил, сам запряг лошадь в телегу и отвез Володю.
Доктор, похожий на Чехова, с бородкой и пенсне на кончике носа, посмотрел на Володины ноги и замычал.
— Сколько времени возьмет залечить?
— Не знаю, неделю, две, трудно сказать.
— Это никаким образом. У нас максимум три дня, может четыре.
— Вы что, шутите?
— Нет, не шучу.
Он обмыл Володе ноги и покачал головой.
— Ну, если он у меня останется, тут четыре госпитальные кровати есть, попробую.
Перед уходом я напомнил Володе: о нас не говорить, кто мы такие и куда идем. Доктор мне очень не понравился. Черт его знает, кто он, может быть, с большевиками якшается. Когда я прощался, доктор вдруг пригласил меня выпить чашку чаю.
За чаем разговорились о прошлом. Он, оказалось, был меньшевик, уверял нас, что знал Плеханова и Клару Цеткин. Говорил, что был арестован за кидание бомбы в 1905 году. Был на суде и его оправдали: он сказал, что не он бомбу бросил, а другой, и указал молодого человека, который тоже был в заговоре. Того арестовали и сослали в Сибирь на шесть лет.
— А кто действительно бросил?
— Да я, конечно.
— И как же вы указали другого?
— Так он был неважный в партии.
— Я думал, царский суд был вернее, чем послать в Сибирь невинного.
— Так он тоже в заговоре был, только бомбы не бросил.
— А что, если бы бомба кого-нибудь убила, его по закону могли бы повесить, вы и тогда свалили бы на него?
— Ну, не знаю, но он был неважный.
— Вот те мораль!
— Так вы сами понимаете, в таких случаях надо думать, кто важнее для партии.
Я ушел, чувствуя, что человек этот сволочь, и на прощание сказал Володе: „Смотри, не проговорись!”
Нужно было дать знак Акиму, что мы не готовы еще продолжать путь. Поговорил с Анюткой, она обрадовалась.
— Да зачем тебе уходить-то? Оставайся здесь, мы вас приютим. Вокруг Киева дерутся, а здесь мы тебя спрячем.
Не мог ей объяснить, что нам надо в Киев. Она обещала дать Акиму знать.
Свободное копирование
