Проснулся, уже было светло, подходили к какой-то станции. „Новозыбков! Новозыбков!” — кто-то кричал на платформе. Я разбудил Володю:
— Пойдем в буфет, станция кажется большая, может чаю найдем.
Люди на платформе говорили громко. Не похоже на советскую станцию. Бабы сидели, прислонившись к частоколу, а у ног их — корзинки, полные черными вишнями, галушками, пирожками из-под чистых белых салфеток. Вошли в буфет и остолбенели. На прилавке стоял самовар, из которого тонкой струей подымался пар. Но что поразило нас — на блюде, под стеклянным колпаком, были навалены пирожные, эклеры, покрытые шоколадом и розовым сахаром, наполеоны слоеные с битыми сливками... Наши глаза не отрывались от этого колпака.
— Это что, настоящие? — спросил я буфетчика в чистом белом переднике.
Он посмотрел с удивлением сперва на нас, потом на колпак:
— Как настоящие?
В Москве, в советских лавках за стеклом, кроме маленьких бутылок с разноцветной жидкостью, на которых было написано „земляничный” или „ананасный” сироп (они были не для продажи, просто украшали окна), иногда были еще пирожные, сделанные из разноцветного картона.
— Да их есть-то можно?
Буфетчик посмотрел пристально на пирожные, как будто боялся, что они превратятся во что-то другое.
— Да для чего ж они сделаны?
— Они для продажи?
Буфетчик решил, что мы рехнулись. Развел руками:
— Да вы что, пирожных не видали раньше?
— Уже два года не видели.
— Да вы откуда же?
— Из Брянска. — Я не хотел сказать, что из Москвы, чтобы его не напугать.
— Ну тогда понятно, там большевики.
— А у вас их что — тут нет?
— Да наехала сволочь, но не смеют показываться.
Я спросил, сколько пирожные стоят, и положил на прилавок советские деньги.
— Эти, брат, тут не ходят. Украинки есть?
— Нет. А керенки возьмете?
— Ну это еще туда-сюда.
Мы купили по эклеру и наполеону.
— Они действительно настоящие, и чай настоящий! — сказал Володя с удивлением.
Вышли на платформу, пирожками пахнет.
— Что, сынок, хочешь гречишные с грибами или мясные?
Купили и тех и других, да и вишен, тоже на керенки.
Стояли долго. Ждали поезда из Новгорода-Северского. Пришел наконец, почти что пустой. Разговорились с крестьянином.
— Э, братец, мы тут недавно под большевиков попали. Были немцы и украинцы, заграничная мразь, но и то лучше жилось, нас не трогали, да и все было. Пришли наши, точно тати какие-то. Стали притеснять... Ну, мы их по морде тут бъем. — И расхохотался.
— А в Гомеле что? они там сидят?
— Ну, Гомель другое дело, то город большой, там сволочи много.
Вернулись в вагон. Нехорошо мне все это показалось. Подумал, не лучше ли нам тут слезть... А дальше что? Я географию здешнюю не знал, куда из Новозыбкова идти? Да еще примут за красных, морду набьют. Нет, лучше ехать в Гомель.
Поезд наконец пошел. Я сидел у окна. Какая-то река, человек в лодке удит, на той стороне стадо коров, все как будто в старое время, а что на самом деле? Какой-то остров — не красный, не зеленый... может быть, и то и другое, захолустье, где друг друга по морде бьют. У меня сердце сжималось, когда я думал о Гомеле. Полтора дня на свободе, без постоянной опасности, и я уже отвык от брони, в которой все время был, и она защищала меня, в советской России.
Свободное копирование
