Кажется, пять или шесть дней мы маячили на пирамиде. Все это время с соседнего двора грузовики увозили на вокзал по двести-триста человек в день.
— Откуда они все берутся?
— Да в Москве три миллиона человек живут, легко тысяч десять, двадцать набрать, харчи хорошие и вне Москвы дышать легче, каждый день более 300 и больше записываются.
— И Чека на них внимания не обращает?
— Дау нас тоже Чека сидит.
Однажды вечером Загуменный собрал нас в складе.
— Ребята, мы завтра едем, не на фабрику, а в Киев. Как, я еще не знаю. Отсюда в 12, в полдень точно. Теперь можете идти. Когда прощаться с вашими девками будете — как всегда, понимаете? Мы теперь не вернемся, но это им знать не нужно. Поняли?
Мы пошли. Егорка говорит мне:
— Ты лучше в десять сюда вернись, пайки подберем.
Простился и на трамвай, домой.
Нужно было сказать моим родителям, что уезжаю, вероятно, в последний раз. Моя мать приняла это спокойно.
— Конечно, это опасно, но по крайней мере в Москве не будешь, тут может стать опасней для молодежи.
Мой отец только сказал:
— Если проберешься в Белую армию, найди полковника Фелейзена, он со мной служил, там, наверно, конный полк сформировали.
Мать прибавила:
— Да, найди конный полк, там твоих двоюродных братьев много.
— Если они еще живы, — добавил мой отец.
Пробежал к Рысу. Он и Краковский были дома. Краковский теперь работал в архиве. Я его спросил, отчего он не запишется в Глав-Сахар?
— Не знаю, дорогой, тут плохо, я же жид, ты сам знаешь, в теперешнее время из сковороды в огонь. Подумаю.
Рысу Лундберг устроил место в свой комиссариат. Но крайней мере, с голоду не помрут.
Самое трудное было для меня прощание с Настей. Я был так глубоко в нее влюблен, что не хотел ее оставлять.
Свободное копирование
