Рано утром, когда я проснулся и посмотрел в окно, я увидел Загуменного, серьезно толкующего о чем-то с высоким бородатым крестьянином. Тот что-то Загуменному говорил, указывая иногда на поезд, иногда на сигнальную будку. Станция была Навля.
Поезд опять пошел по знакомой мне дороге на Льгов. Кто-то опять запел старые солдатские песни, и солдаты подхватили. Заварили чай, поели, веселый был вагон. Прошло с час. Тут вдруг вид совершенно изменился. Как будто кто-то ножом прорезал. Центр России прекратился, пески, сосны, деревянные деревни кончились, и на место их пошел чернозем, открытые поля с лесками дубов и буков, мазанки, начало степи, пирамидальные тополя. В полях росла кукуруза, подсолнечники, сахарная свекла и пшеница. Появились арбы с громадными серыми волами. Столбы с электрическими проводами исчезали за горизонтом.
— Вот тебе Юг, точно границу переехали, — сказал Егорка. — И ива у них тут паршивая. — Он лежал на скамье и вырезал ножом свисток. — Мягкая какая-то.
Паровоз дал несколько гудков и заскрипели тормоза. — Что он, в поле остановился?
— Зеленые, вероятно.
Егорка встал и взял винтовку.
— Что, днем?
— Да, наверное, в подсолнухах засели, — сказал он спокойно. В эту минуту вошел Загуменный.
— Эй вы! — он махнул в нашем направлении. — Ребята к окнам, смотри стреляй высоко. Егорка, вы на крышу.
Я автоматически схватил винтовку и бросился за Жедриным. Он соскочил и побежал назад вдоль поезда. У серого вагона он остановился и полез по железной лестнице на крышу в пулеметное гнездо. Там стоял австрийский ‚,Шварцлозе”.
— Где же зеленые?
— Сейчас покажутся из этих подсолнухов.
— Да чего же мы остановились?
— Путь разобрали.
— Так мы что, застряли?
— Нет, наши уже чинят.
В этот момент появились из подсолнухов несколько человек и стали стрелять. Пули свистели над головой. Из первых двух вагонов высыпалось „пополнение”. Зеленые исчезли и пополнение” бросилось в подсолнухи. Егорка открыл огонь из пулемета.
— Ты по чем стреляешь?
— Так, для шума.
Стрельба в подсолнухах продолжалась. Какая-то шальная пуля шлепнула в крышу и завизжала рикошетом.
— Эх негодяи, стрелять не умеют, — процедил Егорка.
Прошло минут двадцать, шум, гам, один за другим ‚,пополнение” стали возвращаться из подсолнухов.
— Ну, ушли, — Жедрин сказал и полез вниз по лестнице.
Вернулись в вагон, а там смеются чему-то.
— Что смешного?
— А тут Алешку напугали канальи, он высунул нос посмотреть, как дорожники путь чинят, а тут шальная пуля в сторону вагона брякнула как раз под ним...
Я подумал: это какой-то фарс разыгрывают. Ни в кого зеленые не стреляли, и мы ни в кого не стреляли. Когда мы остались вдвоем, я спросил Егорку:
— Это мы что, комедию разыгрывали?
— Более или менее, наш штаб напугать.
— Сколько, ты думаешь, наших убило? — кто-то спросил в соседнем отделении.
— Да черт его знает, прошлый раз человек 15, на этот раз, может быть, дюжину.
Володя пришел довольно взволнованный:
— Там говорят — больше десятка убило, и все смеются.
— Эй, братец, ты не принимайся, это война, скоро привыкнешь! — успокаивал его Егорка.
Наконец пошел поезд опять. Из штабного вагона вернулись временные денщики. Стали рассказывать, какие они обеды штабу носили.
— Да ты не поверишь, мы им окорок носили да курицу холодную. Водку тоже и вино Кахетинское.
— Да врешь ты, сукин сын, откуда окорока в Москве?
— Ей-богу, окорок, и большой!
— Приснилось тебе, брат.
— Ей-богу, окорок, спроси Ваньку!
Свободное копирование
