Я вернулся на Рыбный после завтрака и сел на сахарную гору. Подо мной сидела группа солдат, играли в очко. Я притворился, что спал, но прислушивался к их разговору.
— Очко! — сказал кто-то из солдат.
— Где?
— В руке, смотри, десятка и туз.
— Эй, ты опять передернул!
— Что ты врешь!
— Вас что, в кавалерии учат передергивать?
— Молчи, Темкин, что ты взъерошился? — сказал кто-то.
— Даони ничего, кроме этого, делать не умеют, сидели в тылу, пока мы по горло в грязи...
— Молчи, дурак, видишь, карты.
Но Темкин не угомонялся:
— Что вы о колючей проволоке знаете, в окопах не сидели...
— Вот врешь, ты не на тех напал, спроси Загуменного, он тебе морду набьет! — сказал солдат неиграющий.
— Загуменный? Что Загуменный может мне сказать?
— А ты его спроси про Олай. Он тебе скажет, как полк вас, пеших дураков, спасал. Через три ряда проволоки в атаку ходил на конях, он...
— Да замолчите вы, дураки! А то я Загуменного вызову!
Разговор продолжался, но уже о картах.
Рядом со мной на мешках спал какой-то парень. Он проснулся и тоже прислушался к спору.
— О чем они спорят? — спросил я.
— Ах, дураки, нечего делать, так спорить начинают!
— Они что, старые солдаты?
— Большинство. А вы откуда?
— Я смоленский.
— Смоленский? Я сам из Вяземского уезда.
— Так я тоже оттуда.
— Я из Волочка.
— Волочка? Так я из Хмелиты.
— Да мой отец у Нахимовых кучером был.
— Так вы Жедрин? Я вашего отца знал!
— Так ты, братец, Волков, Владимира Александровича сын! Боже ты мой, земляки!
Моей радости не было конца, мы обнялись.
— Никогда бы не поверил, что встречу земляка на каких-то мешках на Рыбном!
Мы долго друг другу жали руки. Это было гораздо лучше, чем полдюжины московских друзей. Хотя мы друг друга раньше не знали, наши воспоминания, общие знакомые, да многое, были те же. С места в карьер мы сделались друзьями.
Когда я рассказал Володе, он не понял:
— Так ты его раньше не знал!
— Какая разница? Он земляк, мы говорим одним языком, МЫ...
— Не понимаю, он — сын кучера, что у него с тобой общего?
— Все. Больше, чем с тобой. Мы выросли в двенадцати верстах друг от друга.
— Не понимаю!
До сих пор я чувствовал себя каким-то бобылем. Теперь у меня был земляк. К моему счастью, Володя тоже встретил какого-то маленького человечка, по имени Мериватер, из московских англичан, который не говорил ни одного слова по-английски. Он с ним сразу же подружился. О чем они друг с другом разговаривали, я понятия не имею, но это было мне кстати.
В те времена никто вопросов о настоящем не задавал, говорили только о прошлом. Поэтому ни я, ни Жедрин о причинах нашего пребывания в Глав-Сахаре друг друга не спрашивали. Но мало-помалу разные подробности стали пробираться. Оказалось, что Жедрин уже был на сахарной фабрике один раз. Она была подо Льговым. Что взвод Загуменного был специальный”, хотя принадлежал 2-й роте. Что это значило, я никак не мог понять. Что большинство солдат Южного полка стояли в соседнем дворе и назывались „пополнением”, и они по крайней мере два раза в неделю отправлялись на фабрику”. Эту „фабрику” я себе представить не мог, насколько можно было понять без прямых вопросов, это была какая-то территория, заключавшая несколько заводов. Там был гарнизон, который был в постоянном бою с зелеными, и потери были очень большие.
Единственное, что я понял наверняка, что специальный” был вроде „лейб-взвода” при „макушке” Глав-Сахара. Что это очень лестно — быть у Загуменного, потому что он „знал кого-то’ во главе.
Все эти обрывки известий я сообщал Насте, которая передавала их Петру. Я понял от Жедрина, что были какие-то „свои”, что и он, и я, и Володя были „свои”. Но что, например, Мериватер, хотя и был во 2-й роте, был „чужой”. Это меня совершенно спутало.
Свободное копирование
