На следующий день я подошел к Иверским воротам. На стене Исторического музея был вставлен камень и на нем написано: „Религия — это опиум для народа”. Я подумал: для кого это написано? Кто знает, что „опиум” значит? Рядом часовня с Иверской Божьей Матерью. Зашел, положил 20 рублей и взял свечку. Никого в часовне не было, я опустился на колени и стал молиться. Но молитва моя была совершенно невнятная: я просил Божию Мать за мной смотреть. Я сказал Ей, что боюсь за себя, а про Володю я даже не вспомнил. В тишине я посмотрел на икону, и мне показалось, что она улыбнулась. Я перекрестился, поставил свечку и вышел. Вдруг почувствовал, что на меня какая-то пелена опустилась, повернулся в дверях и сказал громко: „Спасибо”.
Пошел на Красную площадь. Подумал: ну, что они со мной могут сделать? Расстрелять? Я тогда буду смотреть на них с неба и посмеиваться, они ничего тогда сделать не могут.
Володя появился ровно в 3 часа. Я на него обрушился:
— Я тебя уже десять минут жду.
— Посмотри на Спасскую, еще трех не пробило.
— Ну, пойдем.
Пошли вдоль Рядов. Вдруг я увидел афишу. На ней написано большими буквами: ‚,Отделение Глав-Сахара”. Под этим маленькими буквами какая-то длинная тирада и подпись лиловыми чернилами. По привычке прошел мимо. Читать советские декреты было опасно. Нарочно были напечатаны маленькими буквами, так что нужно было остановиться. Если человек читает эти декреты, значит, хочет от чего-то уклониться, следовательно, контрреволюционер. Повернул, прошел второй раз и разобрал подпись: ‚,Главный Комиссар Глав-Сахара товарищ Янковский”.
Мы повернули в арку и шарахнулись от испуга, за углом стоял солдатик с винтовкой, который тоже испугался, как мы. Я его дрожащим голосом спросил:
— Г-г-где Глав-Сахар?
И он таким же дрожащим голосом ответил:
— П-п-по лестнице.
Это невероятно некрасивое, безвкусное здание — кто его мог' построить на Красной площади? — меня всегда поражало. Широкие проходы с ярусами лавок на трех этажах, когда-то, по крайней мере, были чистые. Теперь окна все грязные и разбитые, хлам лежал на полу, краска повсюду лупилась, и, конечно, никого не было, все было закрыто. Снаружи этот псевдотеремовый русский фасад, серый, а где желтоватый, с какими-то финтифлюшками, был еще хуже. Как москвичи 19-го века позволили его построить, было непонятно. Да и Исторический музей был не лучше, какой-то кирпичный терем, только архитектор зыбыл, что терема были несимметричны и не отличались особенной красотой.
Мы полезли по широкой лестнице и увидели напротив дверь, на которой было написано „Глав-Сахар”. Я остановился, вздохнул, перекрестился, и мы вошли. Длинная комната с прилавком. За ним сидели машинистки и стучали на своих машинках. Я подошел и кашлянул, но на нас никто никакого внимания не обращал. Я кашлянул и постучал опять. Ближняя машинистка подняла на нас темные глаза, посмотрела и стала опять печатать, только сказав подождите”.
Напротив, вдоль стены, стояли стулья. Мы уселись. В комнате было душно и жарко. Я стал осматриваться.
Забавно то — видимо, я был тогда в таком состоянии — что до сих пор, закрыв глаза, вижу этот длинный предмет: передо мной на стене висел пожелтевший от времени календарь, квадратный, дюймов 9 на 9. Календарь окружали объявления в квадратах. ‚,Страховое общество ‚,Маяк”, ‚,Страхуем всякое имущество”... Под этим в квадрате раздутый человек, составленный из автомобильных шин, в очках. Под ним написано: „Шины Мишлина лучшие в мире”. Под этим квадрат, который у меня запечатлелся в памяти: ‚А.М. Остроумов и сын”. Под этим было написано: „Для модных дам с изысканным вкусом лучшие духи”, „Находимся рядом с гостиницей „Славянский Базар” на Никольской”. Под этим большими буквами: ‚Покупайте Флорандж”. Помню, долго смотрел, стараясь угадать, что такое „Флорандж”?
С другой стороны в верхнем квадрате — открытый автомобиль, под которым написано: „Оппель 35 лошадиных сил”. Под этим: „Мы агенты на фирмы Оппеля, Паккарда, Берлие, Аргайля, Сунбима и других. Не стесняйтесь запросить Г.К. Пузырева, инженера, о подробностях. № 11 Без...’ Остальная часть адреса была закрыта какой-то печатной бумажкою. Меня это заинтриговало, во-первых, что такое „Аргайл”, я думал, что знаю большинство фирм, но об этой никогда не слышал. А во-вторых, где мог бы этот магазин быть. Большинство автомобильных магазинов были в прошлом на Мясницкой, что могло бы быть ‚,Без...”?
Я вдруг услышал голос машинистки: ‚Заполните анкеты”. Мы оба встали. На прилавке лежали две длинные бумаги, чернильница и два пера. Сперва было легко заполнять: имя, имя родителей, бывшее обитание, теперешнее обитание и т.д. Вдруг я испугался: „Были ли когда-нибудь арестованы? За что? Сидели ли в тюрьме? Сколько времени?”
Боже мой, подумал я, да это Чека, влип, дурак. Что писать?
Если написать, что не был под арестом и в тюрьме, узнают, сукины дети. Если напишу, так пожалуйте на Лубянку. Я посмотрел искоса на Володю. Он писал, вычеркивал, писал, как будто это было просто. Да он в тюрьме никогда не сидел! Ну, подумал я, не ахти, напишу правду, Богородица защитит меня.
Написал: „Был ли арестован?” — „Да.’ — „За что?” — „Не знаю, к-р.” — „В тюрьме?” — „В Бутырках.” — „Сколько времени?” — „Шесть месяцев.” На остальные вопросы было легко ответить.
Машинистка взяла наши бумаги и стала читать. Дошла до моего ареста и улыбнулась. Вот, скотина, чекистка, ей хорошо улыбаться! — подумал я злобно. Она пригласила садиться и куда-то ушла. Я опять посмотрел на календарь, но у меня интерес уже прошел, только заметил „Издание Сытина, Москва”. Вот, дурак, что меня сюда занесло? Сытин, вероятно, сидит на том свете и посмеивается. Это немного меня успокоило — может быть, и я буду с облаков на большевиков зубы скалить.
Машинистка вернулась и повела меня через пустую комнату в большой кабинет. Да это Чека опять! — подумал я. За большим столом сидел человек, одетый в черную кожаную куртку с красной звездой на кармане. Он даже не побрился. Заним — портрет Ленина, окруженный какой-то мертвой листвой. Чекист на меня и не посмотрел. Сказал „садитесь” и стал читать какую-то бумагу.
— Зачем вы хотите записаться в Южный полк?
— Я... я сейчас ничего не делаю, — соврал я.
— Вы что, думаете из Москвы выбраться?
— Да нет, я об этом не знаю.
— Врете! Вы думаете, из Москвы выберусь, к белым махну. Так вы ошибаетесь, такую контрреволюционную сволочь, как вы, нам не надо!
Голос у него был хриплый и угрожающий. Я молчал. Что мне на это говорить? Он вдруг разъярился и стал меня матом крыть. Я замерз. Наконец сказал:
— Убирайтесь отсюда!
Я вскочил и бросился к двери, я уже не смел ни о чем думать. Вышел в длинную комнату, а машинистка Володю ведет.
Меня подстрекало чувство самосохранения броситься прочь из этого здания, но вспомнил Володю. Уселся опять и жду. Володя вернулся почти тотчас же с какой-то дурацкой улыбкой на лице. Я разозлился:
— Пойдем!
Машинистка говорит:
— Нет, подождите!
Уселись. Злоба моя на Володю, который был совершенно не при чем, меня успокоила. Я его даже не спросил, что было с ним.
Сидим. Вдруг машинистка нас вызывает. Сунула нам по две бумажки каждому.
— Прочтите! Удостоверение
Это удостоверяет, что товарищ красноармеец Николай Волков прикомандирован к Южному полку защиты Глав-Сахара и имеет право на красноармейский паек и вооружение.
Этот документ замещает все документы, сданные сим Николаем Волковым.
Комиссар Глав -Сахара товарищ Янковский
Политический комиссар товарищ Александров
На второй бумажке:
Товарищ Н. Волков должен явиться в штаб Московской команды Южного полка защиты Глав-Сахара на (тут было число, но оно было смазано и прочесть невозможно) мая 1919г. на Рыбный переулок с Варварки.
Командир Четвертого батальона товарищ Колесников (или Калашников)
Политический комиссар товарищ Гауке
Я был так ошеломлен что, поблагодарив машинистку, которая опять стучала, даже не посмотрел на Володю и вышел на лестницу, на улицу и повернул к Историческому музею.
— Ты не прочел то, что на бумаге, мы идем в обратном направлении.
— Конечно, прочел, дурак, покажи твою.
У него тоже было смазано число.
— Видишь, смазано число. Иди домой и молчи об этом. Ночью — к Насте, а теперь пошел.
Володя на меня посмотрел с удивлением и ушел на Театральную площадь. Я постоял минуту у памятника и пошел к Иверским воротам. Опять взял свечку. Перед иконой стояла на коленях старуха. Не знаю, почему, я нагнулся к ней и спросил:
— Видела ты когда-нибудь чудо?
— Видала, сынок, видала, много раз, — и продолжала молиться.
Я стал на колени, но не знал, что сказать. Все крутилось в голове: „Спасибо Тебе, прости за все и смотри за мной, пожалуйста”.
Только жужжание шмеля где-то в часовне прерывало тишину.
Снаружи визжали на рельсах трамваи. Пять свечей освещали икону. В дверях я повернулся и опять сказал: Спасибо”. Вот тебе „опиум”, сукины дети, подумал я со злостью. Час с лишним тому назад я был бегун, а теперь вдруг ‚„легальный” в первый раз с революции, даже лучше американской бумажки.
До ночи к Насте идти было нельзя, я пошел в архив. Ельчанинов встретил меня, как всегда, с улыбкой:
— Что, решили поработать?
— Нет, пришел вам сказать, что в Красную армию записался.
— Что это вы шутите?
— Нет, не шучу, — и показал ему бумажки.
— Может быть, вам поможет... — Но ничего не прибавил. — Между прочим, я вашему другу место устроил, пришлите его.
Я его поблагодарил и быстро пошел к Рысу. Он был доволен, но сказал, что место гораздо важнее Краковскому, он уже год ничего не делал. Краковский даже затанцевал.
Когда я в конце концов добрался до Насти, она меня встретила с тревогой:
— Ах, душка, я так о вас обоих беспокоилась, — и меня обняла.
Я помню, как я покраснел от удовольствия. К этому времени я был совершенно Настей оморочен. Я очень легко влюблялся, но на этот раз более, чем когда-либо. Я рассказал нашу авантюру в подробностях и показал ей бумажки. Она меня просила быть осторожным.
Я сначала чувствовал смущенно, что я Настю эксплуатировал. Мои ночевки у нее были сами по себе обыкновенные в то время, но она нас кормила, а мне нечем было отплатить. У меня были деньги, но на них ничего нельзя было купить, так что подарков я ей сделать не мог. Неуклюже я попробовал это объяснить.
— Душка, я понимаю, о чем ты говоришь, но ты зря беспокоишься. Всю мою взрослую жизнь я была, как называлось, полковой дамой. Меня все очень любили, и я их всех обожала. Они меня засыпали подарками, и какими подарками! Посмотри в шкапчике все эти великолепные произведения Фаберже. Меня засыпали драгоценностями, у меня это все есть. Неужели ты мне не позволишь маленькую часть за это отплатить. Вы все, молодежь, моя семья.
Пришел Петр. Я ему рассказал, что случилось.
— Хорошо, завтра ты туда явись, тогда посмотрим, что будет.
Настя вдруг на него обрушилась:
— Петруша, ты рехнулся, ты посылаешь Николашу в самые опасные предприятия и не думаешь, что с ним может случиться.
— Совсем нет. Все теперь опасно. Это великолепная школа для него. Будут в будущем гораздо более опасные предприятия, пусть привыкает.
Как я всего этого ни боялся, все же мне льстило. Петр был прав. Я уважал его качества и его философию. Он сам рисковал многим, вероятно, боялся так же, как и я, но у него была цель, и он мне сам сказал: чтобы успеть в чем-нибудь, необходимо рисковать, но рисковать обдумавши. „Никогда не переоценивать противника и никогда не недооценивать. Всегда считай противника умным и хитрым, в таком случае ты сам должен шевелить мозгами. Но, главное, никогда не презирай и не позволяй себе ненавидеть противника, это только смутит тебя. Он — человек, такой, как и ты, только цели ваши разные.” В этом он был совершенно прав, я большевиков не ненавидел, я их просто не любил, это была большая разница. Они были русские, такие же, как ия, ия их не любил, потому что они разрушали все принципы, на которых я был воспитан. Они были как будто иностранцами, как и немцы, не понимали историю России, да и не хотели ее понимать. Социализм или коммунизм их был дурацкой мечтой интеллигентов, никто из них не был из крестьян. Они презирали крестьян, как „темных” рабов, которые должны были кормить их городскую и политическую шваль.
Но я боялся, что Володя, хороший, милый человек, думал иначе, чем я. Его склад ума был городской. Я был не уверен, что он сможет приспособиться к ментальности крестьян, с которыми мы будем встречаться. Откровенно говоря, он и сам боялся, что не поймет, о чем они говорят, — не в словах, а в духе. Петр навязал мне Володю, и я заранее знал, что это поставит меня в трудное положение. Петр на это возразил:
— Конечно, будет трудно, но таких Володь много повстречаешь, привыкай!
Свободное копирование
