ЛУБЯНКА
Когда я проснулся, то увидел, что Гречанинова уже не было, только небритый тип дремал в другом углу. Почему-то мы говорили шепотом. Ни Тамплин, ни я не могли понять, отчего нас держали.
Нас, как видно, что-то разбудило. В комнате горела электрическая лампа, висящая с потолка без абажура. Судя по окну, была ночь. Вызвали Тамплина. До тех пор я почему-то не беспокоился, но оставшись один, стал переворачивать в голове самые невероятные предчувствия. Я думаю, прошло больше часа, когда дверь открылась и Тамплин вернулся. Вид у него был сумрачный, но он не успел ничего сказать, так как меня тут же вызвали. Очутился в каком-то длинном, плохо освещенном коридоре с хорошим, мягким ковром. За мной шел чекист с револьвером. Вдруг передо мной открылась дверь, и я оказался в темной комнате с одной хорошо защищенной лампой на столе, от которой падал свет только на часть стола. Кроме этого острова света я ничего не видел. Из темноты голос мне сказал: Садитесь”. Передо мной стоял в полутемноте стул, и я на него сел. Мало-помалу я стал разбирать разные предметы. Большая чернильница, бювар, бумаги и на краю освещенного круга — бельгийский браунинг. За письменным столом увидел лицо. Оно было с какими-то странными тенями, которые, я решил, были щербины, как видно, у него была оспа. Когда он нагнул голову, оказалось, что волос у него было мало, макушка как будто изъедена молью.
Мы долго, показалось, сидели в молчании. Он вдруг спросил:
— Отчего вы были в английской миссии?
Я ему ответил правдиво.
— Зачем вы ездили в Вологду?
Я ему попробовал объяснить, но по существу я и сам причины не знал.
— Отчего у вас расписка на сундуки на Александровской станции?
На это легко было ответить, я ему объяснил о моей сестре. Он долго смотрел на какие-то бумаги и вдруг сказал:
— Вы лжете!
Я ответил, что они могут мои слова проверить. На это он ничего не сказал и как будто забыл о сундуках. Стал спрашивать о чем-то, что произошло в июне.
— Когда это случилось?
— Точно не помню, думаю 16-го или 17-го.
— Вы врете, это было 18-го.
Я, как дурак, сказал: „Вы лучше меня знаете, там у вас все это записано.”
До тех пор его голос не повышался. Вдруг он стал истерически кричать:
— Вы лжете! Вы все лжете! Знаете, что это?!
Он подхватил револьвер и стал стучать им о стол. Да я уж так был напуган, что отвечал как автомат. Я не смел прибавлять объяснений к своим односложным ответам. Он отчего-то вернулся к расписке на сундуки. И на каждый мой ответ прибавлял: „Это ложь.” Он меня совсем запутал.
Затем вдруг все кончилось. Я оказался в коридоре, потом и в прежней комнате. Тамплин меня спросил, о чем меня допрашивали. Я сперва не мог ему толком сказать.
— Вы знаете, кто нас допрашивал? Сам Дзержинский. Отчего нам такая честь?
Я совершенно ничего не понимал. Что им от меня нужно? Я был переводчиком и посыльным мальчиком, я абсолютно ничего не знал. Тамплин мне сказал, что вопросы ему были тоже ни к селу ни к городу. „Я не знаю, какие сведения они предполагают от меня получить.”
Мы были голодны и устали. Духота была невероятная. Мы оба заснули.
Свободное копирование
