29 мая. Пароход «Азия», из Семипалатинска в Омск
Итак, еду обратно в Омск, затем Екатеринбург и, наконец, Пермь, где получу новое назначение. Не знаю, что-то ждет меня.
В Семипалатинске прожил ровно неделю, жил у Пастуховых. Он необыкновенный человек, надо сказать, и я с ним очень сдружился. Спал у него в кабинете. Третьего дня он мне рассказывал свою незаурядную историю. Мы с ним разговорились вечером, он был очень откровенен и вспомнил свою юность. Он сын сибиряка, крестьянина — волостного писаря. Его отец был суровый, твердый, работящий человек. Старший сын, Николай, поступил в семинарию, но, когда приехал из второго класса в отпуск к отцу, застал отца почти уже слепым — Николаю было в это время четырнадцать лет. Надо было работать, помогать как-нибудь семье. Братья и сестры все мал мала меньше. И вот Николай начинает писать бумаги за отца, а отец лишь их подписывает. Длилось это год, о семинарии и думать нечего было. И вот в один злосчастный день начальство заметило, что старик Пастухов почти слеп, и его уволили. Жить стало не на что. Что делать? Чтобы прокормить семью, Николай идет псаломщиком. Целых пять лет был он псаломщиком, имея на руках отца, двух сестер и трех братьев.
«Сижу раз на завалинке, — рассказывает Николай Ал., — и вижу, как идут в отпуск приехавшие мои товарищи-семинаристы. "Здравствуй, Николка. Что, брат, хочешь учиться, а? Мы ведь скоро уже кончаем. Идем в семинарию..."
Крепко я задумался и решил: сбегу, и все тут. Но как? Ведь надо уговорить отца. И вот говорю отцу, что надо ехать мне в Тобольск, чтобы получить стихарь, — отец согласился, и добрался я до Тобольска.
Приехал — и прямехонько к отцу-ректору. Мало утешительного сказал он мне. Второй раз можно поступить лишь с разрешения преосвященного, да и лет мне уже много. Что делать. Пошел к преосвященному — три дня причетник не пускает, наконец добился. Вошел. Упал на колени, приложился к руке.
"Учиться хочешь?" — спрашивает преосвященный.
"Хочу, очень хочу!" — ответил я.
"Ну-ну, расскажи, расскажи, почему же тебе уйти пришлось..."
Начал я рассказывать, да от всех треволнений и голодовки — не ел почти ничего — и бухнулся в обморок. Очнулся на диване, а преосвященный хлопочет около меня.
И вот этот-то обморок, кажется, и решил мою участь. Принял преосвященный во мне участие, сделал мне для проформы экзамен, а чтобы было на что жить, дал мне место писаря. Отца и семью перевел к себе в комнатку и начал учиться».
В конце концов Николай Ал. Пастухов кончил семинарию первым, был командирован на казенный счет в академию, где, пробыв год, перевелся в университет. Кончив юридический факультет, он стал судьей, потом следователем и, наконец, перешел по адвокатуре. Теперь этот человек имеет средства, и в городе, который растет в чисто американском масштабе, где капиталы делаются с необыкновенной быстротой, где хлеб, золото, уголь добываются и обогащают сибиряков, Николай Ал. стал первым адвокатом, к которому каждый в случае чего обращается.
И жалко этого чудесного человека, что нет у него того, что так дорого всякому человеку и чего хотел бы так он сам, — семьи. Настоящей хорошей семьи. Его жена-сибирячка — полная взбалмошная женщина, любит слишком мужчин, не стесняется этого, тратит массу денег, кутит, а бедняга Николай Ал. страдает и не имеет силы кончить с этим всем... Детей у них нету.
И чисто по-семипалатински прихлебатели толкутся в его доме, пользуются всем решительно вплоть до... и потом смеются же над Пастуховым. Эдакие негодяи, право.
Свободное копирование
