Тревога

Тревога

В начале осени 1992 года наша семья подключилась к небольшому бизнесу, который организовал в Ленинграде наш алжирский друг Алёша Костарев. Пользуясь мировой популярностью города на Неве и внезапно рухнувшим «железным занавесом», позволившим любопытным иностранцам легко проникать на территорию канувшего в лету Советского Союза, Алёша поместил в Интернете объявление о том, что ленинградские семьи могут принять туристов из-за рубежа, разместив их в своих благоустроенных квартирах. Это начинание оказалось настолько успешным, что наш друг стал расширять список городов бывшего Союза, где любопытные туристы могут встретить такой же тёплый семейный приём. В этот список незамедлительно попала и наша фрунзенская семья, и уже в сентябре к нам в гости прибыла первая семейная пара из американского штата Мэн, за которой последовали гости из Швеции и тех же США. Но проблемы с горлом нарастали, и это тревожило.

Однажды, жена, вернувшись вечером с работы, сказала, что ей звонил Балапан, бывший к тому времени заведующим нашей кафедрой «Сопромат», и просил приехать к нему, чтобы получить какие-то деньги, застрявшие в бухгалтерии и выплывшие недавно совершенно случайно. Дня через три, вечером, дочь отвезла меня к его дому, и, войдя в квартиру, я оказался «средь шумного бала»-кафедра весело пировала, провожая своего заведующего на новое место работы в российский Старый Оскол, в филиал Московского Института Стали и Сплавов. Стыдливая растерянность Балапана, понявшего, что перед ним старый однокашник, забытый коллега, едва выдавливающий шипящие звуки вместо голоса, его торопливые, горячие уговоры присоединиться к кафедральной «тусовке» ни к чему не привели-разошлись наши дороги, разошлись навсегда. Но особой обиды не было, время заставляло каждого думать только о себе и выкарабкиваться из смертельных объятий разгулявшейся демократии и безвластного суверенного государства.

Начавшийся в институте  семестр сразу же показал мою неспособность вести лекционный курс, с практическими занятиями я кое-как справлялся. Обследование, проведённое в октябре одним из лучших отолярингологов республики Георгием Ароновичем Фейгиным (ГАФ), показало зарождающуюся злокачественную опухоль на левой голосовой связке, которую ему не удалось ликвидировать в амбулаторных условиях с помощью примитивных отечественных инструментов, напоминающих по конструкции обычный миниатюрный паяльник. До сих пор, как вспомню эту процедуру, меня начинает преследовать запах горелой живой ткани, и невольно вижу облачко сизого дыма из моего открытого рта.

Последующее после этой процедуры время запомнилось, как непрекращающаяся ни на минуту, ни днём, ни ночью дикая нарастающая боль в горле, от которой хотелось или карабкаться на стену, или элементарно отрубить голову. И стоят передо мной полные уже знакомого ужаса глаза моей мужественной подруги жизни. К началу декабря боль стала стихать, но мой доктор установил, что проведённая амбулаторно операция не дала положительного результата. «Будем готовить Вас к радикальной операции», констатировал он, но через пару дней сам попал на операционный стол по поводу камней в мочевом пузыре. Моя операция откладывалась до его возвращения в строй, а это значило, что выплата моего законного пособия по болезни будет к тому времени так же законно остановлена.

Нарастающая тревога за будущее семьи подсказала самый верный выход - надо идти, не оглядываясь, на «прорыв» и исчезать из этой гибнущей на глазах всего мира страны, не надеясь на «обрез» и «жеканы». Принятая кардинальная совместная семейная программа спасения заставила моего зятя-физика найти заинтересованного в нём крупного учёного, работавшего в Государственном Университете штата Нью Йорк, расположенном на севере штата в городе Потсдам на границе с Канадой. Рекомендовал зятя на эту позицию его научный московский шеф, член-корреспондент АН России профессор Захаров. Неизбежные чиновничьи преграды на пути в Америку, которые могли заблокировать его поездку, нам с женой удалось преодолеть с помощью старинных фрунзенских дружественных связей, восходящих даже к самому Совету Министров Киргизской Республики.

Было решено, что в США улетают зять и Ната, а маленький Родя пока останется с нами, но с учётом заработанных на туристском бизнесе «баксов» мы могли обеспечить вылет только одного человека, и этим человеком, безоговорочно, должен был быть наш зять, которого уже ждали в Потсдаме. Чтобы Ната присоединилась к нему, нужны были дополнительные денежные средства, которые негде было взять, и тогда мы с женой погрузились в московский поезд и через Москву проследовали в Киев, где проживал отец нашего зятя, у которого в гараже стояла «Волга ГАЗ-21» старой модели, но в хорошем состоянии. Эту поездку мы предприняли уже в декабре с целью склонить киевского родственника к продаже своей «Волги», чтобы оплатить вылет нашей дочери, поскольку зять уже благополучно прибыл в США. Параллельно с этой задачей мы рассчитывали на консультацию киевских специалистов по поводу предстоящей мне операции.

Путешествие той зимой в московском поезде осталось в памяти, как страшный сон. Холодный декабрьский ветер зимних казахстанских степей гулял по вагону, а разбитых оконных стёкол все прибавлялось-брошенные снаружи озверевшими от безнаказанности гражданами суверенных республик камни дробили стёкла, символизируя ненависть этих граждан ко всему русскому, московскому. Но что могли сделать железнодорожные власти? Да и службы такой уже, практически, не было, что напоминало годы пролетарской революции и гражданской войны, а скорее всего, и что-то пострашнее. На остановках в вагон, как в свою юрту, врывались толпы грязных, полуголодных людей. Проводники закрывались в своём служебном помещении, а эти толпы, не разбирая, что и кто перед ними, вваливались в купе, сдвигали в угол пассажиров, плотно утрамбовывали пол и скамьи, курили, плевали и исчезали на следующей станции, уступая место другим таким же толпам. Только после приграничного российского Оренбурга наступило затишье, и полуразбитый состав добрался до Москвы. Киевскую программу нам удалось выполнить-«Волга» благополучно «ушла»  на Кавказ, обеспечив авиабилет  нашей дочери, а киевские специалисты-медики подтвердили необходимость радикальной операции. Обратная двухсуточная, начиная от Оренбурга до киргизской границы, дорога мало чем отличалась от прошедшей прямой от этой границы до Оренбурга, но надо было терпеть, и мы вытерпели.