Распутье-путь

6.

Распутье-путь

На кафедре после долгого «алжирского» отсутствия оказался я на обочине её научных траекторий, поскольку лаборатория моя «приказала долго жить», а теоретические исследования были не моей специальностью, поэтому надо было искать новые пути применения своим навыкам экспериментатора, полученным в ЛИН МИСИ. Необходимо было восстановить свою экспериментальную базу, но заявка на оборудование должна пройти многочисленные «согласования», как на уровне института, так и на двух министерских уровнях, республиканском и союзном, и без прочного «блата» получить нужное оборудование было делом безнадёжным. Кроме того, оборудование в моей заявке было недоступно дефицитным, ведь надо следить за прогрессом в экспериментальной технике, и я сделал ставку на новые, голографические методы получения и обработки экспериментальных данных. Такая смелость была не беспочвенной-моим терпеливым консультантом был прекрасный специалист в области голографии, доцент Акаев, недавно начавший работать в институте после возвращения из Ленинграда, где он обучался и защищал кандидатскую диссертацию. Ладно сбитый, с безукоризненным русским языком, подвижный и вечно улыбающийся Аскарчик, как мы его называли, всегда приходил на помощь и разъяснял тонкости голографии применительно к методу фотоупругости.

Две эпизодические работы по договору с фрунзенским Особым Конструкторским Бюро Института Космических Исследований (ОКБ ИКИ) Академии Наук СССР, которые я выполнил в лаборатории фотоупругости Ильгиза Айтматова, не составили основы для цельной долговременной научной программы-сказалось отсутствие собственной экспериментальной базы и прикладной характер решённых задач. Ещё две небольшие работы по договору с двумя местными заводами союзного подчинения внезапно вылились в первую мою заявку на изобретение, которую я составил неопытной рукой, и был удивлён, что она сразу же получила положительное решение патентных экспертов страны. Однако, эти эпизоды нисколько не продвинули формирование действительно актуальной научно-технической проблемы, и такое «распутье» было прервано только через два года.

Но что значило моё научное «распутье» по сравнению с «распутьем», перед которым оказалась вся наша страна, великий Советский Союз! Деградация лидеров коммунистической партии и коммунистической идеологии на глазах народа и всего мира, афганская авантюра, нарастающая международная изоляция, преследование инакомыслящих, разваливающаяся экономика и бесправие населения были видны «невооружённым» глазом, и всё яснее проступали признаки близких больших событий, которые не минуют никого. Но официальная пропаганда на все голоса трубила о единстве партии и народа, торжестве «развитого социализма», да ещё и «с человеческим лицом». Догадались, наконец-то, что звериный оскал прошлых лет никак не вписывается в реальности нового времени.

Вспоминаю одно из первых застолий многочисленной родни по поводу вступления в ряды славной КПСС одного из родственников в лето нашего прибытия из Алжира. Эта родственная «тусовка» состоялась в том самом доме, в окно которого я отбивал когда-то свою дробь, и где жили теперь только бабушка и мама моей жены. Поздравительные речи с традиционным «чоканьем» звучали одна за другой, а когда дошла очередь до меня, то вместо поздравления я кратко информировал родню, что КПСС скоро исчезнет, так же, как и великий Советский Союз, и что новоявленный член этой партии и мой уважаемый родственник не будет знать, что же ему делать с таким желанным сегодня партбилетом. В заключение этой речи я предложил поднять бокалы за достойный выход из назревающих событий, к которым надо готовиться уже сейчас и которые надо будет встретить, не теряя почвы под ногами. Был 1977 год, и опешившее застолье после этой речи притихло, и некоторое время недоумённо молчало, однако содержимое бокалов, на всякий случай, или из вежливости, было выпито, а времена «чёрных воронов» уже прошли, только едва ли дождался их тот исчезнувший «боец» из пожарки, который предсказывал появление дешёвых спичек после безвременной кончины одного из соратников великого Сталина.

Наша семья к назревающим событиям стала готовиться ещё в Алжире, а здесь мы много внимания стали уделять нашим детям в их франкоязычном совершенствовании, а сын так и не стал комсомольцем, что позволило ему, впоследствии студенту-медику, бесстрашно игнорировать все традиционные принудительные сельхозработы. Английский, уже немного мне знакомый язык, тоже вскоре появился на нашем небосклоне, хотя мои навыки в этом языке всё-таки оставались «пассивными», ограниченными только грамматическими правилами и прочитанными текстами без фонетического сопровождения. Именно с этой, фонетической ступени, успешно начинался мой французский в Ленинградском Университете.

В английском же непривычным было отсутствие родовых понятий, хотя, например, во французском были чёткие мужской род и женский, а в немецком и русском к ним добавлялся и средний. Странно выглядело и «you», заставляя призадуматься: «Что это? «Тыканье» или «Выканье?» И никаких падежей и склонений существительных, погребённых под лавиной предложного управления. И практически неспрягаемые глаголы, если не считать слабых попыток при использовании «he, she, it», под которыми прятались также слабые намёки на родовое различие мужского, женского и среднего. А ещё зашифрованное произношение, часто совершенно не соответствующее написанному, так, что приходилось недоумевать, почему, например, «Carlisle» звучало как «Карлайл». Настораживало и непривычно-широкое толкование слов, когда одно такое слово, к примеру, «pull», или «put», обозначало несколько понятий, относящихся и к разным по смыслу существительным, и к глаголам, и к прилагательным, и доходящих иногда до двух, а то и больше, десятков этих понятий, тогда как, например, в русском языке одно понятие могло выражаться несколькими красочными словами. Поневоле вспоминался Михаил Васильевич Ломоносов и его искромётная характеристика родного языка, который с лёгкостью включал «великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языков».