1 мая — обычная демонстрация; люди заняты с раннего утра, с 8 часов, домой иные возвращаются в 6–7 час. веч. Еды заготовляют много по всем «столовкам», даже сытно, говорят, но везде правило: дают только ложки, ножей и вилок не полагается.
Гонения на «пошлые песни», каковыми объявлены всякие песнопения на прежние мотивы («Кирпичики», «Дунька» и др.). Сюда же относят, говорят, и марш Буденного. Даже на заборах соответствующие плакаты. Особых убранств не заметно. Больше фанера и скупые, сравнительно, полосы кумача. Из фанеры же карикатуры — на папу, духовенство, почему-то на Бриана и т. п. Вождей теперь ставят в окнах осторожней прежнего: больше всего Сталин, иногда Ленин и Маркс, реже Ворошилов и Калинин. Остальные — разве случайно.
А где же славные Зиновьевы, Троцкие, Бухарины, Муравьевы, Рыковы?
* * *
Рассказ рабочего про Углич. Хотели было сломать 20 церквей. Развалили одну, — убытку 3000 руб. «Церковь старая, как начнут ее валить, она на жопу села и рассыпалась. Материалу вовсе не выходит. Сломать 20 церквей — 60 тыс. убытку, а весь горсовет того не стоит. Бросили ломать».
Вздумали там же на Пасху бревна из воды таскать. Заставили девок. Те было заартачились, ну им и пригрозили принудиловкой. А принудиловка дело известно — туда войдешь девкой, оттуда выйдешь бабой. Ну, нечего делать, пошли на работу.
Насчет «подневольного труда» объяснение такое. «Конечно, работают подневольно. У нас в Угличе просто. Коли кто имел когда-то дом, либо торговал, — сейчас у него ничего нет, давно все взяли, — а все-таки вдруг наложат 500 руб. Ну, ему платить нечем. Через месяц говорят: заплатить к 1-му числу 1000 руб. — Опять нету, где же ему взять. Через месяц — заплатить 2000 руб. Так иного вгонят, что на нем тысяч пятнадцать. Ну, его и держат на веревочке, как чуть что — иди, работай, ну, и идет, как же иначе, ведь в долгу»…
* * *
Отовсюду множество заверений о принудительном труде. В провинции хватают и высылают с семьями бывших купцов, землевладельцев, домовладельцев, давным-давно уже разоренных, и посылают их в Сибирь, в районы нового населения, а то на Северный Урал, в окрестности Надеждинска, где работают на приисках, на лесозаготовках и т. п. Условия жизни очень тяжелые, что-нибудь (хлеб) дается лишь «работающим», остальным — женщинам, старикам, детям, как лишенцам, не дают ничего. И в таких условиях живут южане — из Крыма, с Украины и т. п.
Публично же у нас не только перед заграницей, но и в своих газетах объявляют, что никакого принудительного труда нет, так же, как уверяют, что никаких преследований «за религию» нет, даже иногда приводят «добровольные» заявления по этой части разных заинтересованных лиц, напр., священников. Между тем аресты людей «идеалистически», «мистически» или «религиозно» настроенных идут полосами: то православные, то «католики», то «сектанты» становятся в очередь арестов.
* * *
По остроумному выражению старого судебного деятеля, раннее римское право с его принципами вроде do ut des постепенно смягчалось, германизировалось, подвергалось толкованиям. Теперь мы вернулись назад, пожалуй, к голому начальному римскому праву, даже больше, ибо вместо do ut des у нас осталось беспрекословное «des» — знаменитое «даешь!», прилагаемое властью без всяких обещаний со своей стороны.
* * *
Любители справок из истории говорят о торжестве «реализма» во всякой крупной политике: Наполеон, Бисмарк, Ленин одинаково принципиальны, прямолинейны, беспощадны.
И еще любят почему-то сопоставлять нашу эпоху с эпохой Петра. Но у Петра был образец, к которому он тянулся, а не теория; выполнял он дело русскими руками при иностранцах в помощниках, ибо своих «спецов» тогда не было; сейчас же своих истребляют, а безразличных иностранцев приглашают. Тогда время (у нас по крайней мере, да и везде) было варварское, теперь же мы в ХХ-м веке.
* * *
Всего любопытнее иностранцы — то они говорят об опасности, угрожающей всему их строю со стороны большевизма, и тогда они думают о блокаде, об изоляции России; то начинает брать перевес точка зрения, что ничего не поделаешь, надо брать все, как оно есть, а главное — не упустить бы своего, — и тогда они начинают вступать в сношения, оказывают кредит, снабжают нас (правда, иногда прескверно) всякой техникой.
Особенно двусмысленно ведут себя немцы, которые нас кредитуют и одновременно ругают за большевистское вмешательство в их дела, — да еще итальянцы, «реализм» которых открыто циничен: «берем сырье там, где нам выгодно; русский керосин, уголь и пшеница достаются нам очень дешево, отчего же не взять, а демпинг и принудительный труд не наше дело». По последним известиям, Италия дает нам в кредит на 350 млн. лир (т. е. около 35 млн. настоящих рублей) всякой металло-техники.
* * *
Из спора с японцами, которые давно уже платили нам казенные взносы по рыбным промыслам из курса ок. 40 к. за рубль, мы впервые узнали, что нами официально признается такая далекая от al pari котировка нашего рубля. Но японские рыбники обнаглели и захотели платить 30 коп. Мы их «обрезали» заявлением, что это наше суверенное право назначать курс, а не предмет торга с иностранцами. Но в конце концов мы предложили, «идя навстречу», курс в 321/2 йен за рубль. Так установилась эта своеобразная котировка. Японцы, разумеется, сейчас же заявили, что это соглашение временное — надо его пересмотреть.
Свободное копирование
