Поразительный общий упадок культуры, прямо даже материальный. Люди сморкаются рукой. Редко меняют белье. Привыкли жить, работать, есть, спать в той же комнате. В квартирах встречаются в коридоре, кухне, у умывальника люди чужие, разного возраста и пола — полураздетые, и это перестало смущать кого бы то ни было. Как в тюрьме. Падают все производства. Уже некому сшить хорошее белье. Не достанешь ниток, не говоря уже о материале. Нет переплетчиков, а «любители» сидят без необходимого картона, бумаги, не могут отпечатать корешка (нет шрифта и золота). Белья крахмального не носят. Огрубение нравов ужасное. На улицах только «пхаются», в трамваях давка, обрывают платье, бранятся, отдавливают ноги и т. п. Не лучше на улицах: выпавший снег на бульварах не отгребается, — как в 1918 г., ходят по боковым аллеям гуськом, еле проложив тропку для человека. Сбрасывая снег с крыш обламывают фонари и бедные деревья (зато при всяком случае вывешивают лозунги: берегите насаждения, — и не позволяют устраивать елки под угрозой штрафа, т. ч. в нынешнем году «рождества» для детей уже нигде не было, кроме, конечно, иностранцев). Всю жизнь низвели на уровень потребностей мелкого мещанина и нищего пахаря. Москву заполонили выходцы из деревни. Дома запущены вдребезги, — это «поняли» наверху, — теперь провозглашено, что образование трестов домовых было «левацким» загибом. Дела не спасешь возвращением к отдельным жилищным товариществам.
Дикость и нетерпимость с особой резкостью сказываются в царстве науки и мысли. Малейший намек на свободу мышления жестоко преследуется. Одно время все книги не марксистские снабжались обязательным ругательным предисловием, в котором выход книги (нужной!) оправдывался и допускался с оговорками. Теперь просто не издают книг не марксистских, а марксистские обругиваются заинтересованными писаками, причем вводится в обычай, что напуганный автор через немного дней уже спешит в той же газете («Правде», напр.) поместить покаянное письмо, где «признает» приписанные ему ошибки, отпадения в ересь, уклонения от «генеральной линии» и т. п. — Авторы обычно выдвигают авторитет Сталина в области даже теоретической, напр., в философии, а шавка Демьян Бедный в фельетоне изъясняет, насколько глуп был совет Троцкого молодежи «молодыми зубами грызть гранит науки» (выражение действительно глупое, но над которым не позволялось шутить года три назад) и насколько правильнее завет Сталина «учитесь, стиснув зубы». Вообще, наука (ее теперь и зовут каким-то проститучьим словом «учеба») представляется чем-то простоватым, глубоко ненавистным, что приходится одолевать с мучением, — и рядом с этим постоянное официальное преклонение перед «наукой».
* * *
Обожание нашего «Дуче» нашло себе ядовитую оценку в фольклористике.
1) Сталин уверяет, что он не член партии. На удивление собеседника Сталин провозглашает: партия мой член.
2) Благодарные евреи подали Сталину по поводу его пятидесятилетия адрес, в котором выражают пожелание, чтобы следующее пятидесятилетие он завершил в два года.
* * *
Серая, тупая, загнанная в подполье жизнь принимает порою уродливейшие формы. Эксцессы в половой области принимают в отдельные эпохи небывалые размеры, — особенно мрачны они бывают в эпохи задавленности. Сейчас семья разрушена, жизнь безрадостна, детей иметь многие тщательно избегают. А «жить» хочется, и это хотение ищет выхода. Вот пример.
В Питере молодой сравнительно доктор с хорошим заработком и возможностью выпить и покутить собирает у себя довольно часто «друзей» и обсуждает с ними, каких звать женщин — совсем простых, или образованных, или утонченных, с разговором об искусстве; таких, чтобы «без предисловий», или таких, чтобы пофлиртовать сначала. Установив соответствующий «жанр», д-р вызванивает из обширных кругов своего женского знакомства подходящих лиц, и в одной-двух комнатах эти девушки, жены, матери спариваются почти на глазах друг у друга с своими кавалерами, доходя иногда и до «поменяйте ваших дам». И это не из любви или увлечения, а только от «зеленой скуки». И делает это все та же интеллигенция российская.
* * *
Про отбираемые ГПУ у приглашенных на «увещевание» лиц ценности рассказывают, что берут, не брезгуя, доллары, прежние золотые, брошки и камни, — и притом дается расписка обобранным, что они, входя в положение государства, добровольно отдают то-то и то-то.
После этого добровольные займы не покажутся удивительными.
* * *
Герой вредительского процесса Рамзин, говорят, уже был видим в разъездах на автомобиле по городу. Работает, говорят, по специальности.
* * *
Арестован еще один, едва ли не последний в Москве русский историк, полуслепец Бочкарев. Говорят, что его «сразили» два обвинения, собираясь уходить с лекции, окруженный слушателями (в Твери?) на вопросы о «темпах» шутя сказал: «а случалось вам едать большевистским темпом», — другой же раз, на вопрос, будет ли война, отвечал успокоительно, что никто на нас не нападет, и этим снижал настроение масс.
* * *
Под Москвой, по Николаевской дороге, в одном бывшем барском имении устроен еврейский совхоз. Грязь невероятная, и по случаю холода с осени никто не моется. Живут сытно, ибо все продукты получают от Агроджоинта (америк. помощь евреям-сельчанам). Мужчины в большинстве пристроились на службе в Москве, либо спекулируют в столице; женщины живут в совхозе, но хозяйством не занимаются. Теперь из Симбирской губ. к ним привезли две семьи крестьян (два тягла, сказали бы в крепостное время), которые и будут обрабатывать землю для евреев.
Свободное копирование
