Дневник Великого перелома - 194

1931 год

Январь.  Молчание кругом полное. «Молчат, бо благоденствуют»… На сессии ЦИК'а Союза, кажется, только один голос прозвучал диссонансом, — некая тов. Горенкова сказала, между прочим, что «рабочих надо сначала накормить, а потом с них спрашивать», и что в деревне теперь «всякий в бедняки лезет, потому что это выгодно». Ну и влетело же Горенковой от нового предсовнаркома Молотова (сменил отброшенного Рыкова), — очень рассердился коммунистический генерал, хотя его «возражения» сводились к тому, что как раз теперь  советская власть заботится о снабжении и потому «потом спрашивать никуда не годится» (!), и что заявление о лезущих в бедняки «не голос деревенского бедняка и не голос середняка» (еще бы! когда они-то именно и пользуются привилегиями).

Манера «обрывания» прививается очень сильно. Ворошилов в Питере на одном собрании (производственном?) заводском в присутствии рабочих и инженеров заявил категорически, чтобы к 1 мая новый завод был готов. Если не будет, то «мы не станем сажать инженеров за вредительство, а прямо к стенке». Все промолчали, хотя знают, что построить завод в этот срок нельзя.

Молчат и тогда, когда на глазах совершается явная передержка. Так кто-то (чуть ли не тот же Молотов) «опровергал» европейские обвинения СССР в употреблении принудительного труда такими соображениями, что это у нас-то принудительный труд, когда к нашим рабочим с трудом даже приложим термин «наемный труд», в противоположность капиталистическому миру, где рабочие лишены даже возможности протестовать против тяжелых условий труда (!).

Замалчиваются даже ноты  иностранных правительств. Так, до сих пор не опубликована ноябрьская  нота Бриана, его возражение против обвинения в подготовке интервенции.

Замолчан и большой европейский интеллигентский протест против Максима Горького, выступавшего с оправданием  казни 48 «вредителей» без суда.

Замалчиваются и религиозные преследования, одним из проявлений которых является стихийное разрушение церквей. Ибо ведь не потому же только разрушают их, что они являются в большинстве случаев ценными архитектурными памятниками? Ведь советская власть любит иной раз похвастать своим бережным отношением к культурным ценностям.

Ценности эти сбываются массами за границу. Нью-йоркский корреспондент «Берлинер Тагеблат» не без остроумия указывает, что, предлагая эти ценности направо и налево всем желающим, советская власть мотает народное достояние. Как бы то ни было, пройдут годы, и, если советская власть удержится, она будет кричать, что буржуи «вырвали» у пролетариата эти ценности, пользуясь стесненным положением советской власти; а если последняя падет, то тем горше будет чувствоваться утрата этих ценностей всяким режимом, который придет на смену.

А средств все нет! Богатейшая ресурсами страна, на 13-й год революции, сбросив все  обязательства, никак не может стать на ноги. В извлечении средств доходят до виртуозности. Один из приемов: ночью, без всякого «ордера», просто через ночных сторожей, приглашают в милицию отдельных лиц, сажают их на грузовик, объезжающий ряд участков, затем всю компанию привозят в ГПУ и там не «арестуют», не «числят за ГПУ» (ищущим родственникам так и говорят, что не числится), а «задерживают для увещания», т. е. попросту заставляют несколько дней просидеть, не раздеваясь, в кордегардии (мужчины и женщины вместе), причем спрашивают несколько раз, нет ли валюты, ценностей, увещают, что надо помочь государству; таким нажимом иной раз получают доллары (иногда в минимальном количестве), золото, бриллианты. Платят (если сумма малая) «по курсу», за мелкие вещи по расценке, крупные, многотысячные, берут, давая расписку. Жертвы — бывшие люди, у которых осталось какое-нибудь колье или брошь; врачи с хорошей практикой, про которых подозревают (или проследили), что они купили ценные вещи; зубные врачи — у них иногда золото для зуботехники; актрисы и писательские любовницы, очень шикарящие, и т. п.

Где только можно, стараются обобрать граждан. В автодоре  один служащий выигрывает автомобиль. Среди выигрышей, действительно, есть Форд  (ценою в 8–10 тыс. у нас). Явившегося счастливца расспрашивают и, узнав про его небольшое содержание и неимение у него, конечно, гаража (продать  же машину нельзя, это «спекуляция» или иное что-либо в этом роде), — в упор ставят предложение: мы ценим машину в 2000 р., хотите получить фотографический аппарат в 700 руб.(!!) и 1300 р. деньгами? — Почесывая затылок, служащий просит подумать. На службе у него готовы взять автомобиль за 3000 р., но, когда начальство пытается это сделать, купить машину для учреждения, счастливому выигравшему грозят ГПУ (продал и т. д.!), — и он берет 700-рублевый аппарат и бумажки.

Еще новый способ выуживания денег — т. наз. «коммерческие магазины» (в просторечии «госспекуляция»), В нескольких местах открыты такие магазины, торгующие отличными яблоками, почему-то не отправленными за границу (4 р. кило в 6 яблок, след., по 70 к. штука, — прежде такие яблоки стоили 70 к. десяток у Елисеева), кофеем по 6 р. (в некоторых по 8 руб.) за коробку, которая обычно стоит 2 р. 80 к. (но теперь ее уже не  бывает в друг. магазинах), колбасой по 10 р. за кило (прежняя колбаса по 30 коп. фунт у Чичкина) и т. д., и т. д. И Молотов в официальной речи уверяет, что подобная продажа соответствует все той же «классовой линии», не в ущерб рабочему снабжению (но едва ли яблоки в бумажках даются по карточкам, — равно и колбаса).

И все систематически  портится и ухудшается. В Москве уже 10 дней на бойне не убито ни одной головы скота. В лавках, отпуская дрянные продукты, с важностью говорят — «а тара?», ибо ни бумажки, ни веревочки нет (тем не менее отпуск товаров идет медленнее,  чем в прежних лавках, где упаковывали все); сахар отпускают в таких пакетиках, что песок течет обязательно. Даже сапожных чистильщиков и китайцев-прачешников объединили в артели, и сразу — у первых исчезла мазь, не купишь коробки, а вторые стали работать прескверно, напр., совершенно не глазируют  крахмальных воротничков, а белье сдают сырым. Уничтожили транспорт частный, закрыли дровяные склады, а теперь в интересах «приближения товара к потребителю» стали дрова сваливать не на склады в городе и даже не у вокзалов, а на линии окружной жел. дор., — и те же частники берут за провоз чудовищные цены: дрова, стоящие 15 руб., обходятся еще провозом в 30–40 р. за сажень, да надо еще за распилку руб. 15–20, т. к. дрова стали (как в 19 году!) делить на швырковые и произвольной величины (в метр, в полтора) и пестрого набора (чисто березовые возят изредка по городу, по-видимому, для избранных). А развязный Молотов в своей речи говорит о некотором «затруднении с дальнепривозным топливом» (каковы словечки!), для устранения чего назначена новая комиссия.  Тем временем в домах мерзнут, особенно с дровяным отоплением, да и в больших, где бесхозяйственность привела к полной беззаботности по части топливных запасов.

Знаменитые домовые «тресты» с их «кустами», устроенные чуть ли не всего год тому назад, развели необычайную бюрократию, насоздали пропасть контор и служащих (все они немедленно выделили себе комнаты, квартиры, навезли родню по домам — из провинции), сделали дома совершенно беспризорными, т. к. управляющего нет, а уборщики непостоянные, переходящие. В результате грязь всюду необычайная, дома разваливаются, никакого, даже маленького, ремонта дождаться нельзя (классический пример из района Девичьего поля: кустовой печник-пьяница, назначенный перекладывать печи, в течение двух недель, пьяный, развалил последовательно двадцать печей в разных домах, а перекладывать будут потом, когда разберут), и, наконец, кажется, убедились даже в том, что и с деньгами нечисто. Единственным положительным результатом этого хозяйничанья было некоторое уменьшение квартирных дрязг, — «начальство» было подальше. Но хозяйственное (вернее, бесхозяйственное) безобразие получилось невероятное. Достаточно сказать, что, напр., помойки  всюду «вывезли» за естественные пределы, валят кругом, навалили горы, а вывезти их нет сил и средств. Что это будет весной, при таянии! Зато на трамваях  можно видеть лозунг:

МКХ вывезли в 1930 г. нечистот 135 тыс. (?)  тонн.

МКХ вывезет в 1931 г. нечистот 385 тыс. тонн.

Вторая цифра явно составлена из 135 с прибавкой взятых с потолка 250! Вывезут втрое  больше? Что же, москвичи намусорят втрое? Или не  вывозили старого? Какая дичь!

Вообще, игра цифрами. А цифры берутся смело. Иной раз они больно бьют. На съезде новый наркомфин Гринько развязно заявил, что в 1930 г. мы взяли у населения займов на 760 млн., а в 1931 г. «нам нужно взять» 1300 млн., т. е., по его словам, «трехнедельный заработок», так все это просто. И возьмут.