Если мой первый квартирант был такой удачный, то мой второй был ещё удачней. Имею в виду известного гродненского раввина, проживавшего в Минске. В это время он как раз прибыл в Киев. Естественно, его тут же посетил реб Лейб Шапиро и просил остаться в Киеве на две недели.
Магида, а в особенности, гродненского, навещало много народа, для чего требовалось иметь приличный дом, где он мог бы жить и принимать гостей.
И реб Лейб решил, что магиду следует поселиться у меня. Реб Лейб знал, что я жильца. И когда он мне это вдруг предложил, я с удовольствием согласился.
И магид перебрался ко мне.
Нечего и говорить - магид был большой человек и большой знаток, страшно умный и начитанный, а язык имел - я ещё такого не слыхал в жизни. Язык был его оружием, его артиллерией, его пушкой, им он мог зажигать людей. Слыша его речи, каждый одушевлялся, трепетал, и его влияние на людей было страшно большим.
Как очень набожный еврей он был - сплошная духовность: жил очень бедно и просто и всю неделю питался одним чёрным хлебом с кислыми огурцами. Только в шабат и праздники позволял себе есть получше, как велит закон - мясо, рыбу и все деликатесы.
Свой скудный "обед"- хлеб с огурцами - он ел дважды в день, в двенадцать дня и в шесть вечера.
В квартире моей бывало полно народу. Поев хлеба с огурцами, магид перед ними говорил. Но, Боже милостивый, что это была за речь! Словно золото струилось. Я стоял, поражённый, и слушал, и слушал.
Уж я, кажется, не держался ничего того, о чём он говорил - веры, благочестия, господнего служения, Бога, Бога, Бога. Но как он говорил? И я чувствовал, как стучит моё сердце.
Понятно, что реб Шапиро у него уже дневал и ночевал и служил ему прямо, как слуга.
Потом его попросили произнести свою проповедь в большом копухинском бет-мидраше[1]. Магид согласился. Тогда решили выработать план - как устроить такой порядок во время проповеди, чтобы могли собраться тысяча человек. Попросту опасались катастрофы. Набожные молодые люди взяли на себя труд обеспечить порядок.
Естественно, что Липский, как апикойрес и социалист, отнёсся к магиду подозрительно и ни разу не появлялся у того в комнате. Но мне захотелось, чтобы они встретились. Два поколения - как это будет выглядеть?
Но Липский вскинулся:
"Говорю вам - он жулик. Зачем это нужно?. Жулик и есть жулик".
И не пожелал идти знакомиться.
В вечер проповеди шуль был набит лучшими евреями города. Магида пришли послушать даже студенты и подобные интеллигентные молодые люди.
Он стоял на возвышении, а я и реб Лейб - по обе стороны. Он говорил полтора часа. Это была его типичная проповедь, в которую забрасывались яркие словечки и разные противопоставления, и астрономия, и мироздание, и физиология, и этика, и т.д., и т.п.
Удачной, мне думается, его проповедь на этот раз не была. Молодёжь осталась холодна. Может, он себя плохо чувствовал? А может, настроение молодёжи воспротивилось и не позволило себя победить словам магида?
По-видимому, великий мастер слова сам тоже не был доволен своей проповедью. Печаль его охватила, и, закусив губы, он распустил шуль. А набожные евреи, напротив - очень были довольны проповедью.
Магид был раздосадован. И как-то в момент досады высказался, что мог бы поспорить с величайшими апикойресами своего времени и их победить.
Это меня тоже задело. Почему такая уверенность? И я сказал, что тут, у меня, в соседней комнате, живёт один молодой человек по фамилии Липский, который был илюем, а теперь стал - не о нас будь сказано - большим апикойресом. Вот я его позову из интереса, и пусть магид проведёт с ним дискуссию.
"Я бы очень хотел, - сказал я,- чтобы магид его победил, чтобы он отбросил своё безбожие и взялся бы лучше за ученье. Было бы больше пользы сказал я со скрытой иронией. - Но как я с ним ни мучился, всё напрасно. Он остался при своём. Крепкий парень, со страшной силой воли".
Магид подумал и согласился. Я позвал Липского, который на этот раз с удовольствием согласился прийти. В нём взыграло его самолюбие: старый магид захотел его победить.Я освободил ему место, прямо напротив магида, и вместе с людьми, находившимися в этот момент в доме, открыл рот и навострил уши.
Пылкий Липский не стал дожидаться, чтобы магид начал, и первый вылез со своим языком.
Но тут я спохватился, что вся история, всё это с моей стороны - глупость. Два поколения друг с другом не договорятся. Два поколения могут говорить друг с другом только на немых страницах истории, но не как два живых представителя этих поколений.
Липкий тут же стал закипать, бросаться, кричать и даже осмеивать магида. С истинной дерзостью гордого, способного и горячего молодого человека он ему не дал говорить.
Магид побледнел и не находил слов Липский воспользовался случаем и молол, как ветряная мельница.
Конец был совсем отвратительный. Стоило магиду заговорить о чудесах, как Липский вскочил, сплюнул и нагло выпалил:
"Старая скотина!" - и выбежал из комнаты.
Это было совершенно неожиданно и неслыханно безобразно и грубо, стыдно было поднять глаза, на магида взглянуть. Но он вдруг встал и сказал:
"Завтра я уезжаю".
Понятно, что со мной он больше не хотел разговаривать, и я потерял своего истинного, доброго друга, реб Лейба Шапиро. Реб Лейб Шапиро считал, что в этом безобразном скандале полностью виноват я, что такого разнузданного малого, как Липский, я не должен держать у себя в доме квартирантом. Не помогли мои оправдания.
Назавтра магид уехал, со мной не разговаривая. До сих пор меня по-настоящему огорчает то, что из-за меня магид в Киеве пережил несколько тяжёлых минут.
Практический вывод: старым с молодыми не следует спорить - это два разных поколения.
Свободное копирование
