Семья Бродского, из сочувствия к жене и детям, ещё посещала дом бывшего управляющего. Но однажды, когда Бродские как раз были у него в гостях, он пришёл смертельно пьяный и свалился на пол. На Бродских это произвело очень тяжёлое впечатление, и больше они уже не приходили. А он ещё полгода сильно пил, а потом умер.
Ах, какой же умный, какой же милый это был человек! Да, сгубил его нееврейский порок - пьянство!
У меня, как говорится, дело шло так себе. Промучившись два года на Андреевском спуске я переселился на другую улицу, имени которой я уже не помню, помню только, что открыл там небольшую бакалейную лавочку.
Во-первых, у меня уже было мало денег. Во-вторых, это было не такое место, где можно было вести дело широко и энергично: там просто не хватало покупателей. Там жила беднота.
Как принято у евреев в трудном положении, я нанял квартиру с двумя лишними комнатами в расчёте на жильцов. И тут же один молодой человек снял у меня комнату с отдельным входом. Он готовился к экзаменам в университет. Присмотревшись, я почувствовал к нему симпатию. Во-первых, он хорошо знал Талмуд и мог выдать красивое толкованьице. Во-вторых, он был трогательным, деликатным созданием.
Он мне рассказал, что он - сын виленского раввинского судьи и считался илюем, но захотел получить образование и бежал в Житомир, где поступил в раввинскую школу[1]. Директором там тогда был реб Хаим-Зелиг Слонмский.
Школа закрылась, он приехал в Киев - поступать в университет. Дальнейший путь был ему ясен - окончить университет любой ценой.
Но жить ему было не с чего.
Будучи здоровым и ловким юношей, он пришёл на мельницу Бродского, стоявшую на берегу реки, и попросился таскать мешки с мукой с мельницы в магазин за обычную плату подённого рабочего в шестьдесят копеек в день. Его взяли, и он целый день таскал мешки с мукой. Вечером мылся, переодевался и, познакомившись со студентами, расспрашивал их насчёт уроков. Набрав на целых шестьдесят рублей в месяц, отказался от работы на мельнице и стал готовиться к экзаменам.
Удивительно: на всё у него хватало времени, и по ночам мы часто проводили часа два в разговорах.
В то время приехала в Киев антисемитская труппа и сыграла в Летнем театре пьесу, очень обидную для евреев. Липский - так звали моего соседа - знал уже содержание пьесы и специально пошёл со своими товарищами на представление послушать, как евреев оскорбляют со сцены.
Вернулся он из театра больной и весь кипел. Оскорбляли евреев со сцены грубо и отвратительно оскорбляли евреев. Неевреи имели удовольствие: они заполнили театр, хлопали и кричали "Браво!". И не было никого, кто бы засвистел. Несколько евреев, сиротливо ютившихся в театре, свистеть боялись.
Больно было смотреть на моего юношу.
А антисемитскую пьесу продолжали ставить.
Что делать? Как сделать так, чтобы все еврейские студенты и просто молодые люди, пришли и освистали эту грязную пьесу, начиненную глупым и грубым антисемитизмом?
Я спросил юношу, знает ли его Элиэзер Бродский[2], видел ли он его когда-нибудь у себя на мельнице. На что он мне ответил, что Элиэзер Бродский однажды пришёл на мельницу и увидел, как он несёт на плечах мешок с мукой.
"Он узнал, что я еврей, и очень удивился: как это - еврейский юноша не боится таскать мешки вместе с босяками! Он меня подозвал и спросил, откуда я и разве нет у меня получше и полегче способа заработать на жизнь, чем таскать мешки с мукой? Еврей ведь человек слабый.
"Я ему, понятно, рассказал, - продолжал он на одном дыхании, - что приехал сюда готовиться в университет, но пока не имею, с чего жить. Днём я работаю у него, вечером ищу знакомых, а ночью занимаюсь. Он вынул пятьдесят рублей и дал мне. Но я не взял, сказав, что не принимаю милостыни. Я желаю зарабатывать только своим трудом. Богачей я ненавижу, - сделал он кислую и энергическую гримасу - и не хочу от них никаких одолжений".
Но мне пришла в голову идея.
"Слушай, Липский, - а ради израильского народа ты бы обратился к богачам?"
"Ради этого - да".
Я посоветовал:
"Иди к Лазарю, расскажи всю историю с антисемитской труппой и предложи ему купить несколько сот билетов, чтобы их раздали среди еврейских юношей. Будет тогда, кому освистывать".
"Идея, чтоб я так жил!" - ухватился он за мои слова.
Так и получилось. Липский пошёл к Лазарю и вернулся от него радостный - тот согласился купить две трети билетов и послать своих приказчиков раздать их среди евреев. Чтоб только тот, кто согласится свистеть, получит билет.
Всё прошло, как по маслу.
Назавтра ходили молодые люди и бесплатно раздавали билеты в театр. Липский старался вовсю. Его радости не было границ.
И вечером, только труппа заиграла свою грязную пьеску - все евреи засвистели и затопали ногами. Такой получился свист, что сохрани Бог.
Полицмейстер тоже находился в театре. Он испугался большого скандала и велел прекратить игру. Двадцать человек студентов и других евреев, в том числе и Липский, были арестованы.
Назавтра, как полагается, Лазарь Бродский и ещё два миллионера пошли к генерал-губернатору и рассказали, что труппа сеет ненависть между народами, настраивая один народ против другого и т.п. Губернатор послал за директором труппы и приказал в двадцать четыре часа покинуть Киев и его округ. Арестованных освободили.
Понятно, что случившееся было не таким уж значительным фактом, но с нашей радостью ничто не могло сравниться. Мы своего добились, и это уже было немало.
Липский пробудил во мне старые раны в смысле образования и, говоря с ним, я страшно сожалел о моей пропавшей юности, моей энергии и бодрости, о желании стать казённым раввином, о большой работе на пользу общества, о моих мечтах и надеждах.
Этот юноша был свободен и здоров. Зависть вызывала его крепость и сила, его пыл и жар. Конечно, он чего-то в жизни добьётся. А я? Я - связанный, я пленник, бедный искатель заработка, человек, пришибленный в мыслях и мечтах. И я ему глубоко, глубоко, до большой боли, завидовал.
Вот это - энергия, думал я с горечью. Человек таскает мешки, даёт уроки и готовится в университет! Вот это - характер! Таскать мешки и учиться! Учиться и таскать мешки. А я был слаб и остался стоять посреди дороги - ни туда, и ни сюда.
Но иногда, в такие тяжёлые минуты, я находил себе также и оправдание: у меня - жена и ребёнок слишком рано женился. В жене - большая сила но в ней и помеха. Но от таких оправданий было не легче - это ведь была только отговорка.
С Липским мы очень подружились. Иногда беседовал до поздней ночи. Он был одним из первых социалистов, наводнивших тогда, откуда ни возьмись, еврейскую улицу, и из шестидесяти рублей, которые он имел в месяц, отдавал своим бедным товарищам рублей тридцать-сорок.
Питался он простым солдатским хлебом с куском селёдки и запивал чаем; а на обед тратил каких-то пять копеек. Он много занимался и много знал и скоро стал популярен у местной молодёжи.
Изо рта его сыпался жемчуг, голова - огонь, настроение - ясное, как весенний день.
Он также имел очень тёплое еврейское сердце, и эта теплота также завоёвывала ему друзей. Студенты-христиане смотрели на него с большим почтением.
Свободное копирование
