29 декабря
В "Листке" редакция напечатала следующую заметку:
"Отчет о лекции г. Гольцева, обещанный нами в краткой заметке о ней, по некоторым обстоятельствам, не мог и не может появиться. Делаем это заявление в виду обращенных в редакцию запросов". No 350.
Сегодняшний (351) No "Нижегор. Листка" вышел только в 4 часа дня. Оказалось, что цензор (Харлампович), относившийся довольно благосклонно к газете, пока в ней работал заведомый жулик,-- стал необыкновенно придирчив к редакции, в которой секретарем А. А. Дробышевский. Он зачеркнул все статьи всего No, за исключением хроники, на том только основании, что по заглавиям они не подходят под заглавия рубрик в утвержденной программе. Дробышевский ездил об'ясняться и сказал, между прочим, что видит в этом притеснение и именно за то, что из редакции удален Ермилов. Харлампович вспылил и возвысил голос:
-- Вы не смеете мне этого говорить.
-- Прошу не кричать,-- перед вами не мальчишка,-- ответил Дробышевский.
Встретив хоть некоторый отпор, цензор смягчился. Редактор потребовал тогда пропуска заявления от редакции: о причине невыхода No,-- за неразрешением его в пределах миловской программы.
-- Да я и не требую от вас, чтобы вы не выпускали номер.
-- Но вы задержали все статьи для номера назначенные, и мы несколько дней по вашей программе выпускать газету не можем, тем более, что Милов и Ермилов унесли из редакции все, что могли, и у меня нет даже официально утвержденной программы.
Повидимому, цензор побоялся скандала и пошел на компромисс.
-- Хорошо, выпускайте так, как приготовили.
-- Подпишите.
-- Я подпишу завтра выпущенный уже No. Надеюсь вы мне поверите на слово? Я человек вспыльчивый, но недурной, и зла никому не желаю.
Таким образом, этот чиновник канцелярии губернатора, канцелярии, доставившей газете цензора Ермилова,-- требовал к себе такого доверия, которое на следующее утро должно было отдать и редакцию, и типографию, и газету на его милость и немилость. У него оставались оттиски всех статей, которые он предлагал теперь выпустить, с пометками о том, что они пропущены быть не могут. У редакции были лишь такие же оттиски, разговор происходил с глазу на глаз, после очевидно недоброжелательной выходки цензуры, направленной непосредственно против Дробышевского.
К счастию, типографщик--купец, человек менее доверчивый к добродетели губернаторских чиновников -- не решился выпустить газету при таких условиях.
Утром часов в 9--10 редактор явился с сверстанным листом для подписи.
-- Газета вышла?
-- Нет.
-- Что-же,-- вы мне не верите?
-- Типография не решилась выпустить без вашей подписи.
-- Они, значит, считают меня обманщиком?
-- Они просто не сочли возможным печатать не разрешенные вами письменно статьи, основываясь лишь на моем устном сообщении о вашем устном-же разрешении.
-- А! Они хорошо исполняют свои обязанности.
После этого, г. цензор в представленной для подписи уже сверстанной и устно пропущенной вчера целиком газете, -- выкромсал из первой же статьи целый кусок, что задержало выпуск еще на час или 1 1/2. A что было бы в том случае, если бы "типография не хорошо исполнила свои обязанности"? Это теперь уже осталось неизвестным.
В разговоре цензор еще раз вернулся к задевшему его замечанию об Ермилове. Надо заметить, что Волкову (издателю) тот же Харлампович говорил партикулярно о Ермилове:
-- Напрасно вы взяли этого господина: он умеет только грабить.
Что Ермилов умеет грабить,-- это установлено судом. И однако этот господин издавал газету довольно беспрепятственно. А как только она перешла к человеку, который грабить не умеет,-- так сейчас же оказалось, что Ермиловская программа для него не годится -- и газета терпит прижимки.
-- Мне Ермилов -- ничего не значит, -- говорит обиженный чиновник губернатора.
-- Однако Ермилов выпускал газету как раз с теми же заголовками, и вы не мешали.
-- Это потому, что при Ермилове она оставалась все таки тем же справочным (?) листком, и никто не смотрел на нее серьезно. Какой он писатель. А вы улучшаете содержание и пытаетесь сделать из газеты орган, руководящий общественным мнением!
В этих словах -- вся "внутренняя политика" относительно провинциальной печати. Вор, шантажист или откровенный торгаш печатным словом -- может издавать что хочет, хотя бы даже справочный листок, в котором и справок-то нет. Но как только газета становится хоть несколько похожей на то, чем должна быть,-- тотчас же необходимо задавить ее в зародыше.
Характерная мелочь. К одному из бывших сотрудников Листка, оставшемуся от Ермилова и при новой редакци,-- пришла мать, старуха-мещанка, человек простой и сильно напуганный жизнию. Пришла взволнованная и в слезах. Оказалось, что она была у Ермилова -- и тот, по знакомству, предупредил ее, что ее сын скоро будет на каторге. Он связался с новой редакцией, которая вся состоит из "красных", и которых он, Ермилов, мазурик, имеющий вход к губернатору,-- сумеет отправить туда, где им надлежащее место. Старуха совершенно обезумела от громов этого "благонадежного" господина. Конечно, женщина глупая и за сына боялась напрасно. Но что наверное есть теперь в Нижнем уши, благосклонно выслушивающие всякие гнусные доносы, которые им нашептывает патентованный хититель о "политически неблагонадежной" редакции -- в этом не может быть сомнения. И если на девяносто девять заведомых клевет попадется одна, хоть отдаленно похожая на истину, хоть даже непохожая, но такая, относительно которой можно сделать вид, что считаешь ее похожей, то это жемчужное зернышко тотчас же будет из'ято из навозной кучи и пущено в ход.
Относительно адреса тверского земства получены следующие известия: зная наверное, что местная администрация его ни в каком случае не пропустит, тверичи решили представить его через министра двора. Воронцов-Дашков ответил на это, что, не входя в существо адреса, министерство двора препровождает его местному губернатору или вообще -- возвращает для представления по принадлежности обычным порядком. Юридически это совершенно справедливо, но ведь юридически царь никогда не может узнать того, что администрация пожелает от него скрыть. Это опять одно из характернейших противуречий нынешнего строя. С одной стороны,-- власть царя представляется чем-то в роде отеческой власти, не подлежащей никаким регламентациям правовыми нормами. Какие тут нормы между отцом и детьми! А как только дети пытаются обратить свой голос непосредственно к своему милостивому родителю,-- так им сейчас-же и указывают на юридические нормы: даже на обижающую няньку приходится жаловаться той-же обижающей няньке... А уж там она как сама захочет, так и поступит с "сердечным порывом" детища! "На милость закона нет" -- говорит пословица... Даже и это теперь приложимо как раз лишь к странам с конституционным правовым устройством. Там просьба о "милости" уже осужденному изливается от общества свободно и невозбранно -- и доходит до трона или до президентского кресла. И слишком суровый часто закон -- находит ограничение в "милости". У нас -- нет форм для такого обращения. У нас "ходок", наивно верящий в отеческий характер царской власти, весь проникнутый этой фикцией самодержавия, которую стараются установить "благонадежные" органы печати, лишь показывая при этом вид, будто они верят, что мы верим, что они сами в это верят,-- у нас такой "истинно верующий" ходок заковывается в кандалы и пересылается по этапу, как преступник. Когда крестьянин, защищающий даже свое несомненное право, как было на юге, во время чумных беспорядков (дурацкие меры чиновников лишь распространяли заразу) -- прибегает к самозащите,-- его осуждает суд, и ему нет милости. Когда помещик, лишь вследствие юридической каверзы, овладевает крестьянской землей -- суды опять судят по букве и царская власть молчит. Когда земство хочет изложить свои надежды и желания, расходящиеся со взглядами министра вн. дел или даже губернатора, -- буква опять вступает в силу. И только, когда нужно -- посадить человека в тюрьму, при полной невозможности доказать его преступление, когда русского обывателя нужно выхватить из его семьи, сослать в далекую Сибирь или лишить его фактически прав, которые нельзя отнять по закону,-- тогда и только тогда по большей части пускается в ход "Высочайшее повеление" -- орган непосредственной царской воли, воли верховного отца русского народа. Бессилие в добре,-- и сила только в тех случаях, когда надо удовлетворить злобу или честолюбие того или другого администратора, поддержать великолепие того или другого помещика, -- вот во что обратили теперь это орудие самодержавия!
Позорные поступки поволжских губернаторов в холеру -- не только не настигнуты царской карой -- но всеми презираемые и осмеянные -- они получили царские награды. А ничтожный Валов {Н. Д. Валов, председ. лукояновск. земск. управы из купцов, в 1891 г. устраненный от должности по ложному обвинению в служебных злоупотреблениях.} -- по первому слову губернатора поражен с высоты престола -- и, как оказалось, невинно! Его ошельмовали на всю Россию,-- и потом тихонько "через местного исправника" самодержавие шепнуло ему на ушко: "Ну, ну, ничего, мы погорячились. Служи, бог с тобой, если еще можешь, попрежнему!"...
А что же губернатору, который ввел в заблуждение и направил по ложному следу "высочайшую волю"? -- Ничего. Сенат оставил жалобу Валова без последствий, -- потому что в самодержавной России нет органов, ответственнных за такие преступления! Это -- конституционный предрассудок и ничего более.
Вот с какими мыслями приходится нам встречать новый 1895 год.
Что-то он принесет с собою России... Пока "новое" едет-едет, не доедет. Салютует издали, а может быть даже и не салютует...
Все ждут, все толковали,-- и ждать и толковать уже надоело. Русское общество еще раз, точно невеста, ждет дорогих подарков от царской власти. Но жених не торопится, первый пыл чувства слабеет и на его месте водворяется кислое настроение заждавшейся старой девы... Против этого абзаца, на полях написано карандашем: "Мечты".{}
Впрочем, и у старой девы бывают ребяческие мечтания. В Москве я слышал, будто царь лично приезжал в университет в Петербурге, в котором начинались волнения. Здесь в Нижнем,-- слух переносит это -- в технологич. институт. Его передавала, с наивной верой, барыня из семьи вполне "интеллигентной". Технологи заволновались, узнает царь и приезжает в институт.
-- "Что вам нужно, дети мои?
"Студенты шумят, разумеется, ничего разобрать невозможно.
-- "Я ничего не понимаю. Выберите из своей среды несколько человек, пусть они об'яснят ваши требования.
"Студенты выбрали депутатов. Понимаете: умницы, смелые,-- ах, восторг! Ну, они объяснили царю... Понимаете, все, все.
"Ну, он выслушал и говорит:
-- "Вы правы, я этого не знал. Ну, хорошо, все будет сделано по вашему желанию.
"Ну, студенты бросились к нему,-- качают, рвут пуговицы на память,-- совсем, совсем как институтки!"...
Ну, а пока из Москвы студентов разослали. 40 профессоров подали генерал-губернатору петицию о возвращении тех, кототорые взяты по поводу университетской истории, когда полиция ворвалась в университет. В это время, Власовский {Власовский, московский обер-полицеймейстер.}заседал в зале университетского совета и издавал оттуда приказы,-- как Вильгельм в Версале. Нужно заметить, что полиция воспользовалась этим поводом для того, чтобы разгромить землячества -- и выслано много таких, которые в тот день даже не были в университете. Некоторым же об исключении и о воспрещении в'езда в Москву посылали извещения в другие города, т. как они были в отпуску! Скромная петиция профессоров не входит в это и лишь просит о возвращении тех, которые взяты за университетскую историю. Таким образом просьбу было-бы легко удовлетворить простым ответом, что все высланы по соображениям чисто полицейского характера, и кончено. Генерал-губернатор принял петиционеров очень любезно и сказал, что исполнение просьбы будет зависеть от дальнейшего поведения студентов, ответственность за которое возлагается на петиционеров.
Но затем, Капнист (попечитель) успел изменить настроение князя {Великого князя Сергея Александровича -- московского генерал-губернатора.}. В самом университете подлый сервилизм поднял голову и против петиционеров возникли протесты в совете. Чем это кончится,-- неизвестно. Пока шли ходатайства профессоров, -- студенты держались спокойно. Об'единенные землячества были против всяких беспорядков, -- наоборот при возникновении движения -- они являлцсь умеряющим элементом, как всякая организация, которая уже заботится о порядке и, пожалуй, о самосохранении. Но теперь, когда бессилие профессорской корпорации выясняется, когда произвол полиции остается в силе, и когда, наконец, обнаружилось ясно, что полиция бьет именно в студенческую организацию,-- тон центрального землячества изменяется. Иванов (доцент) говорил, что в последние дни появились листки от землячеств, написанные уже другим тоном. Центральное землячество располагает в университете об'единенной силой -- в 1500 человек. "Разумеется,-- прибавляет доцент,-- хорошего ничего не выйдет. Но что университетская жизнь всколыхнется и замутится до дна,-- это очень вероятно".
Все это -- по старому. Несомненно, однако, что даже в период реакции -- явления назревали и росли. Студенческие корпорации за это время сплотились и выросли так, что их не искоренить ничем. Они могли бы стать силой консервативной при режиме сколько нибудь сносном, который бы не дразнил молодое чувство постоянными проявлениями насилия, произвола, гнусной лести "наставников" и т. п. Если бы, наконец, студенты имели основание уважать университетскую коллегию,-- и получили возможность обсуждения своих специально-студенческих интересов. Но этого нет, это еще не приходит -- и студенческая организация, пытающаяся выполнить свою естественную роль,-- руководительницы в духе умеренности -- студенческой массы,-- лишенной руководительства своей коллегии,-- видит себя вынужденной принять вызовы полиции.
Реакция естественным образом доходит до своих пределов. И она доходит всюду,-- упираясь, наконец, в стену скромного, но неуступчивого сопротивления элементарной жизни. Самые консервативные земские силы отвергают клерикальные попытки Победоносцева и противятся введению нового лечебного устава. Всюду подымаются ходатайства об изменении только что изобретенного устава продовольственного, а министерство земледелия, обратившееся с запросами об устройстве органов агрономических воздействий на местах,-- получает отовсюду ответы, каких не ожидает. Земства,-- и повторяю, самые консервативные,-- решительно стремятся в своих ответах,-- "выйти из пределов вопроса"... {Против этого абзаца на полях Дневника наклеена вырезка из газеты: сообщение о высочайшем повелении отпустить в распоряжение обер-прокурора св. синода 700.000 руб. из сумм государственного казначейства на воспособление церковно-приходским училищам.}
Все это очень скромно, но быть может в этом и только в этом -- микроскопический еще зародыш лучшего будущего.
Подарки -- дело хорошее, но нужно уметь прожить как-нибудь и без подарков... Не этому ли научит нас наступающий --
1895!
Свободное копирование
