24 декабря
21 декабря в Нижний приезжал В. А. Гольцев и читал в коммерческом клубе лекцию под заглавием: "В. Г. Короленко",-- в пользу Общества взаимного вспомоществования учителей и учительниц. Лекция представляет, как все статьи Гольцева,-- частию компиляцию, частию же приближается по характеру к так называемой эстетической критике, в том смысле, что останавливается, главным образом, на "красотах" разбираемого автора. Из лучших мест составляется нечто в роде букета -- и преподносится публике,-- вместо того, чтобы, взяв какое-нибудь глубокое течение, к которому принадлежит то или другое литературное явление -- отыскать его место, его связь с основной нотой, его индивидуальные особенности на этой-же почве. Впрочем,-- лекция как лекция, говорят, что, пожалуй, одна из лучших у Гольцева. Интересно, что при ее разрешении -- во-первых, запоздали сильно афиши,-- из-за формальных мелочей, довольно бесцеремонно направленных к тому, чтобы затормозить чтение. Гольцев,-- как опытный лектор,-- всегда приберегает на конец какое-нибудь эффектное "морсо". В качестве такового, в данном случае фигурировало стихотворение Я. П. Полонского:
Писатель,-- если только он
Волна, а океан -- Россия,
Не может быть не возмущен,
Когда возмущена стихия.
Писатель, если только он
Есть нерв великого народа,
Не может быть не поражен,
Когда поражена свобода.
Это упоминание "о свободе" -- вызвало разные толки и расспросы: что это за стихотворение, действительно ли стихотворение Полонского, и т. д. В Москве Гольцев читал ту-же лекцию и с тем-же концом,-- и там все это выдержало цензуру. Но у нас -- цензор не пропустил короткого изложения самой лекции, сделанного С. Д. Протопоповым. Строки о свободе -- были вычеркнуты самой редакцией "Листка". Осталась одна эстетическая характеристика, в которой признается, что у меня нет непосредственно "политических или социальных тенденций". Цензор не пропустил, написав карандашом на полях, что пропустить не может. А если редакция пожелает настаивать,-- то пусть представит оригинал лекции "для сличения". Таким образом -- цензура считает себя ответственной уже не за те или другие идеи по существу, а за верность самой передачи лекции (которая в данном случае, впрочем, не могла возбуждать сомнений). Гольцев уехал, оригинала лекции представить было нельзя и заметка не появилась.
Интересно в том смысле, что цензура ставит часто одних лиц вне всякого порицания, других,-- вне похвал. Нельзя, напр., сказать слова о Башкирове, Киршбауме {Киршбаум, один из заправил Александровского дворянского банка.}, Шипове, одно время нельзя было трогать С. Н. Зененко {С. Н. Зененко, врач, гласный гор. думы и дворянского собрания.},-- пока не рассорился с губернатором. Зато -- относительно других, как Зарубин {Зарубин, купец, гласный гор. думы, оригинал, всегда находившийся в рядах оппозиции. См. о нем Дневник 1895 г. запись под 12 апр.}, Уткин нельзя писать похвал, а обо мне -- нельзя сделать извлечений из похвальной лекции,-- опять таки в настоящее время. Ранее -- препятствий не встречалось.
Это совсем по Щедрину: "Существуют 2 вида людей и явлений: один, к которому нельзя отнестись апологетически, другой,-- к которому сколько угодно можно относиться апологетически, но не удобно отнестись критически". ("Дневник Провинц." 288).
Несколько дней уже (кажется с 20-го декабря) -- редакция "Нижегород. Листка" перешла в руки Алексея Алексеевича Дробышевского. Едва-ли и из этой комбинации что-нибудь выйдет. Ермилов ушел и -- грозит, что из за этого -- Волкова (издателя) не утвердят редактором.
Свободное копирование
