1895 год
(Январь. H.-Новгород)
В свою последнюю поездку в Петербург {В начале декабря 1894 г.} -- я был в департаменте полиции. Там мне показали мои "Воспоминания о Чернышевском" {См. Т. XXIV наст. изд.} -- изданные в Лондоне, вольной русской прессой "Свободной России", -- под моим именем. Что-ж делать! Жаль только, что заграницу попала рукопись еще не исправленная, со многими ошибками. Я думал напечатать это в русских журналах, но оказалось невозможно {"Воспом. о Н. Г. Чернышевском" впервые появились в русской печати только через десять лет ("Русск. Богатство" 1904 г. кн. 11).}. Воспоминания, кем-то списанные в первоначальном виде ходили по рукам и попали заграницу.
Я сказал, что беру на себя, разумеется, полную ответственность за содержание, но не за способ, каким рукопись появилась в свет. В этом последнем -- виноваты уже условия нашей печати, в которой не могут появляться столь скромные вещи...
Все еще трудно расстаться с разными "хвостиками" старого года. К концу его перлюстрация частной переписки "охраной" достигла размеров по истине изумительных. Что тут ищут и для чего, собственно, это делается, -- трудно даже и понять. Но еще недавно Лепкский, генерал по государственным имуществам, жаловался в обществе, что ему доставляют письма, явно вскрытые.
-- Хоть-бы из приличия потрудились запечатать, а то так вскрытые и приносят.
А один мой знакомый, Е. И. Козлов -- на днях удивлялся совершенно волшебному приключению: в письме, хотя и довольно плохо, но все-же запечатанном, ему доставили две фотографические карточки: одна -- его племянницы, о которой упоминается и в письмах. Но кроме племянницы в конверт залез каким-то чудом совершенно незнакомый штабе-капитан или полковник. Удивленный Козлов спрашивает у родных, -- зачем это они прислали сего бравого воина, -- и получает ответ, что никакого воина не знают и не посылали. И только уже обозрение конверта раз'ясняет отчасти это волшебство: оказывается, что полковник залез сам, а потом пытался очевидно заклеиться, но разумеется изнутри это было довольно трудно: конверт носил явные следы "взлома".
Чудесная тема для фантастического новогоднего рассказа! {Далее идут слова: "Его можно было бы начать хоть так", позднее зачеркнутые автором и следует до конца тетради (на 24 1/2 страницах) самый рассказ, оставшийся незаконченным, озаглавленный "Ферапонт и Лидочка". Против начала его, имеется на полях карандашная пометка В. Г.: "Не нужно". Продолжение дневника ведется в новой тетради с надписью на переплете: "Год 1895 (а) Влад. Короленко. (Январь -- февраль)". См. описание рукописи в статье Ред. Ком. (2).}
В одной из провинциальных газет, в новогоднем No фельетонист С. Гусев {С. С. Гусев (псевдоним Слово-Глаголь).}, человек порой очень остроумный, -- напечатал небольшую фантазию "Без нового года". Оказывается, что старый год умер в положенное время, но новый где-то затерялся и не появился в срок. Пробило 12 часов... Нового года не было. Между тем, все шло, в сущности, своим порядком. Умирал с голоду бедняк, продавал родного брата предатель... Человек за чечевичную похлебку отдавал свою душу... Князь Мещерский {Кн. В. П. Мещерский (1839--1914), извести, реакционер, редакт.-издатель "Гражданина".} писал о честности, а г. Суворин {А. С. Суворин (1834--1912), журналист, редакт.-издатель "Нов. Времени".} -- о доброте. Все было так обыкновенно... Тогда явился вопрос: да нужен-ли, в самом деле, новый год. И оказалось, что все его ждали, но никто не замечает его отсутствия... Наступил серенький петербургский день и скривил кислую гримасу. Все пошло по старому, как будто никто и не ждал неявившегося нового года.
Аллегория очень метко характеризует настроение. Старый год умер, а нового все нет как нет... И все входит в старую колею, и день начинает корчить кислую гримасу, а московская полиция деятельно "перебирает" студентов...
Свободное копирование
