Вот так и получилось. Я написал заявление: прекратите судебное преследование, и я выйду на работу и буду избегать нарушений режима до конца срока, если — если, добавил я, не будет провокаций и нарушений со стороны самой администрации.
Советским диссидентам нельзя писать таких заявлений. Даже то слабое обещание, которое я дал, было ошибкой. Не потому, что компромиссы недопустимы, совсем нет, а потому, что КГБ постарается немедленно использовать заявление для разложения правозащитного движения. Это сразу и обнаружилось. Уже через три дня прилетел чекист из Москвы.
— Нам ничего не дает ваше заявление, — сказал он. — Вы и без него обязаны соблюдать режим. Пишите открытое письмо Елене Боннэр в Москву и вашим друзьям на Запад, чтобы они не упоминали больше ваше имя.
— Нет, — ответил я.
Уже столько лет я не видел их в упор и вот теперь слушал такое! Я должен был предвидеть это.
— Но вы понимаете? — сказал москвич.
— Понимаю.
— Примем меры!
— Примем и мы.
— Да нет! Нет-нет, — воскликнул начальник местного управления КГБ. — Мы по-другому…
Дело закрыли, и я знал, что к этому делу они уже не вернутся — чиновники этого не любят, если надо, сварганят новое. Но почему они его закрыли?
Это скоро выяснилось. За неделю до моего выхода в зону, когда я еще сидел в изоляторе, заключенных выстроили и торжественно зачитали подделку: якобы я «отказываюсь от дальнейшей политической деятельности»! Даже Орлов, говорили они, отказался от безнадежного дела. Следуйте его примеру…
Свободное копирование
