В феврале 1979 я почувствовал, что произошел решительный перелом. Только через два года Ирина выяснила, что именно в это время я был исключен из Армянской академии. С этого момента мне перестали возвращать конфискованные записи и запретили упоминание каких бы то ни было научных слов и символов, даже на уровне средней школы, в любых письмах ко мне и от меня. Это было большим ударом. Я объявил голодовку и забастовку — и был тут же брошен в штрафной изолятор.
Охранник привел меня в старый деревянный барак, огороженный колючей проволокой, и дал другую одежду — такую же форму, как в общей зоне, но донельзя заношенную, и такое же, как в зоне, хлопчатобумажное нижнее белье (шерстяное запрещено), но с дырами, и еще столетние грязные шлепанцы; пара носков, носовой платок и жестяная кружка были свои. Это все что разрешалось иметь в штрафном изоляторе, если не считать ржавой параши со множеством микро и макро дыр.
Камера была 1,1×3 метра с маленьким зарешеченным окошком и двумя цементными тумбами, похожими на два пня, на которые на ночь опускались нары; утром они поднимались, и охранник снаружи крепил их штырем к стене. Я сел на тумбу. Из дырок в стенах дуло, на улице было 40 градусов мороза, меня охватил озноб. Много позже я изобрел разные тюремные хитрости, чтобы удерживать тепло: прятать, например, куски газет за форточкой снаружи, а потом закладывать их под рубашку за спину. Но все равно холодно. Невозможно согреться и едой при ее почти полном отсутствии, когда так называемую горячую пищу дают только через день.
Умывальника в камере не было. Раз или два в день выводили, чтобы опустошить парашу и умыться, но держать себя в чистоте было невозможно. Это есть часть наказания, объяснила мне лагерный врач.
Крикнешь:
— Начальник, дайте кусок газеты!
— Зачем?
— Что зачем? Подтереться!
— Сейчас позвоню дежурному… Погоди… Не-е, дежурный не разрешил.
— Как же подтираться?
— Пальцем.
— Тогда дайте бумагу и ручку. Напишу жалобу. (Право на жалобу.)
— Щас.
В кормушку совались ручка и тетрадный листок. Листок можно было поделить пополам: половина — на подтирку, половина — на жалобу.
Самое трудное было спать, то есть не спать. Ночью я растирал нары руками, ложился на десять минут, пока доски не охлаждались, растирал снова, ложился, растирал, ложился — и так всю ночь. Обычно закладывал при этом шлепанцы за спину, под рубашку, а если охранник попадался не злой, то покрывал голову носовым платком. Днем нары опускать было запрещено. Нельзя было спать и стоя. За нарушение срок в ШИЗО мог быть продлен.
Свободное копирование
