Самое удивительное было то, что мы не только поставили перед собою задачи, – мы так и поступили и устроили все это. Даже – "концерт-митинг" в Михайловском театре.
Мы начали с того, что учредили в центре города как бы "главный штаб". Очень просто как. Явились четверо гимназистов – я в том числе – в один из апрельских дней с утра в 3-ю гимназию, в Соляном переулке, и заявили ее директору, что мы оккупируем здание, отменяем занятия на три дня и будем отсюда "руководить всем".
Смущенный действительный статский советник сначала недоуменно развел руками, потом побагровел и, хотя не очень уверенно, затопал на нас козловыми сапожками:
– Мальчишки… Не потерплю!..
Это было ошибкой. Мы арестовали директора домашним арестом, заперли его в его же кабинете и наложили "осузскую печать" на телефон. Заняв канцелярию и закрыв двери здания, мы приступили к оперативным действиям. Посадили дежурных, вызвали "курьеров", установили прямую связь со всеми районами… Главой связистов – причем отлично все организовавшим – был назначен, если не ошибаюсь, курчавый, подвижный и в то же время "задумчивый" (юнец, совсем еще зеленый, моложе нас всех) Сережа Ольденбург – то ли сын, то ли племянник, то ли внук академика-ориенталиста. Колеса закрутились.
Нас или два спустя кому-то из нас пришло в голову:
– Коллеги! А директор?
Мы заглянули в щелку. Директор, совершенно усмиренный, сидел в глубоком вольтеровском кресле и внимательно читал толстенный "Вестник Европы". Впрочем, иногда он вставал, потягивался, подходил к окну, смотрел в него, покачивал головой, пожимал плечами, двусмысленно ухмылялся и снова возвращался в кресло.
Потом оттуда раздался стук.
– Молодые люди, я есть хочу… Арестованных обычно кормят! – жалобно сказал директор через дверь.
Возникло некоторое замешательство, из которого, однако, был найден выход. Мы выбрали самую эффектную из наших барышень, Лялю И. Вдвоем с другой девушкой они сбегали в ближайшую кондитерскую, купили печенья, пирожных. У гимназической швейцарихи был добыт чайник; стаканы имелись в шкафчике возле канцелярии: педагоги любили и в мирные дни побаловаться чайком. "Brzuszek pogrzaе" [[1]] – как говорят поляки. С подносом в руках наши "belles chocolati res" [[2]] вступили в директорский кабинет.
Действительный статский советник очень внимательно посмотрел на них, снял очки, протер их платочком и поглядел вторично.
– Ну – вот… Это совсем другое дело! – с явным удовлетворением произнес он. – Теперь, юные тюремщицы, можете даже не запирать меня. Зачем же мне отсюда уходить?
Свободное копирование
