В Америке тоже робеют осины,
И смотрят березки в прозрачную синь,
И так же по-русски краснеют рябины,
И ласковой горечью пахнет полынь.
Такие же реки, озера и рощи,
И люди похожи на русских людей,
Но русская песня скромнее и проще,
И шире душою, и сердцем добрей.
И пусть Миссисипи, как Волга, красива,
И пусть по-байкальски широк Мичиган,
Но все-таки ночью мне снится Россия.
……………………………………………………………………
Вот и весь вальсок, я опустил лишь последнюю строчку, совсем слабую поэтически и к тому же требующую знания обстоятельств личной жизни автора, с которыми я решительно не знаком. В Америке я не слышал ни слов этих, ни мелодии, привязались задним числом: примерно через год по московским магнитофонам прокатилась короткой шквальной волной мода на пленки, напетые в «русских» кабаках за океаном, в основном на упоминавшейся уже нью-йоркской окраине Брайтон-Бич.
Когда я обдумывал эту книгу, все казалось если не простым, то стройным: будут сюжетные главы, написанные неизбежно от первого лица, а будут и главы-отступления, где можно в крайнем случае спрятаться за ширмой отстранения, прикрыться стареньким оборотом «автор этих строк». Короче, хотелось разделить: вот он я, какой есть, а вот факты, почерпнутые из сторонних источников, вот субъективные впечатления, а вот объективные истины…
Но есть тема, где субъективное и объективное переплетены так, что не разделишь. И это именно отступление, хотя играть в прятки я не намерен и никакого «автора строк» на помощь не позову. Тема эта — эмигранты и эмиграция.
Тяжелая тема. Сложная, противоречивая, парадоксальная.
Лично для меня парадокс начинается с того, что меня считают теперь «специалистом», знатоком темы — а я не только себя эмигрантом не числил, но и других, под эту категорию подпадающих, за весь «фестивальный» год почти не видел. Меня просто не подпускали к ним, а их ко мне. А если в кои-то веки на горизонте возникали фигуры «нашенского» вроде бы происхождения, они были заведомо непригодны ни для серьезных обобщений, ни для элементарного человеческого доверия. Ставленники, наймиты спецслужб — этим все сказано.
Но сводить проблему к отщепенцам? Нет, не выходит. Ну сколько их может быть, доподлинных отщепенцев, продажных и продавшихся? Десять? Сорок? Сто? Однако ни для кого не секрет, что только за пресловутые годы застоя нашу страну покинули под разными предлогами десятки, если не сотни тысяч человек.[1] Что же, все-все они — отщепенцы?
Свободное копирование
