Утром мы уже были в Пятигорске и подходили к особняку, где жил командующий.
Просьба у нас была скромная: помочь добраться до Москвы.
Командующего мы так и не увидели, но его помощник вышел и дал нам два военных литера до Москвы и два удостоверения, в которых указывалось, что я и Комарденков являемся демобилизованными красноармейцами и следуем из Тифлиса в Москву.
Поздним вечером в Минеральных Водах мы сели в московский поезд, с наслаждением вытянулись на наших плацкартных верхних полках и, находясь душой уже в Москве, погрузились в сладостный сон.
Едва забрезжил рассвет, я сквозь сон услышал слова: «Политконтроль… документы…» — затем сквозь тот же сон увидел Васю Комарденкова, который быстро и слишком деловито шел вслед за куда-то уводившим его политконтролером. Затем я, нацепляя пенсне на нос, вручил этому же политконтролеру мое «воинское удостоверение». «Пройдемте», — произнес он, взглянувши, как мне показалось, только на мое пенсне. Поезд, прекрасный московский поезд, громыхая по стрелкам, подошел к станции Кавказская, и мы с Комарденковым, с двумя арбузами под мышкой и с нашими чахлыми чемоданчиками пошли по перрону, окруженные конвоирами, к двери, на которой было написано: «Железнодорожная ЧК».
Настроение наше было сумрачное. Оно еще усугубилось тем, что, глядя из окна ЧК на еще не ушедший состав поезда, мы видели стоявших у поезда, несмотря на ранний час, некоторых наших знакомых москвичей, которые живо обсуждали случившееся и гадали о причинах нашего ареста.
В то время кругом орудовали банды, о которых только и было разговоров, и мы фантазировали, что, чего доброго, они и ас считают за выловленных бандитов и расскажут об этом в Москве.
Наконец поезд ушел, а нас по пыльной мостовой повели в город, в ЧК. Конвоиры ввели нас на второй этаж неказистого деревянного дома, по мрачному коридору довели до одной из дверей, впустили в пустую пыльную комнату с грубым деревянным полом и заперли на ключ.
Мы мрачно стали ходить по комнате.
— А ведь придется здесь и сесть, — сказал Комарденков. И после паузы прибавил: — Да и лечь здесь придется.
Прошло примерно с час. Я постучал в дверь.
— Эй, долго ли нам здесь сидеть?
— Сейчас пойдете на допрос, — довольно добродушно ответил чей-то голос.
Действительно, не прошло и десяти минут, как открылась дверь и конвоир предложил следовать за ним. Мы вошли в комнату, где сидел молодой человек с симпатичным открытым лицом и умными глазами. Это было приятно.
— Кто вы такие, — спросил он, — и откуда у вас такие документы?
Запираться и говорить, что мы демобилизованные красноармейцы из Тифлиса, явно не стоило.
— Я актер, он художник, — отвечал я. — В Москве нас знают.
Мы вспомнили, что в день нашего отъезда в Кисловодск приехал Луначарский.
— Вот позвоните Луначарскому, — сказал я, — спросите у него, он нас знает.
Комарденков вытащил из кармана какое-то старое приглашение в Московский Дом печати.
— Он работал художником, — говорил я, — писал декорации, а я выступал, за это командующий дал нам билеты до Москвы и удостоверения.
Молодой человек оказался достаточно сообразительным. Ему было ясно, что мы не демобилизованные красноармейцы, но и не бандиты или белогвардейские агенты.
— Хорошо, — сказал он, — поезжайте дальше.
— Но как же мы поедем без билетов?
Он вынул наши билеты, литеры и удостоверения и протянул нам.
— Забирайте и езжайте. Если вас опять задержат — дело уже ваше.
Оживившись, мы весело вышли на улицу, тут же раскололи один из наших арбузов и отправились на станцию.
Свободное копирование
