На фото: Сценическая конструкция для спектакля «Великодушный рогоносец» в постановке Вс. Мейерхольда, 1922 год
К концу репетиций, когда пьеса была уже почти срепетирована, нас ждал еще один сюрприз: Мейерхольд оголил всю сцену театра, освободил ее от всех падуг, задников, кулис.
На фоне задней кирпичной стены сцены была поставлена игровая конструкция «Рогоносца». Я думал, что все это оголено временно и что к спектаклю будет повешен задник, а по бокам сцены будут поставлены кулисы или какие-либо ширмы, из-за которых будут выходить на сцену и ждать своих выходов актеры. Я спросил его, когда же это будет сделано. Он ответил мне, что он против кулис и задников и все так останется и на спектакле.
— Главным образом, — пояснил он, — будет освещена сценическая площадка. С начала действия, в глубине сцены или по бокам сцены, соответственно их выходам, расположатся актеры, находящиеся вне лучей прожекторов, освещающих игровую площадку, и будут там ожидать своего выхода.
— Но они все же будут видны? — спросил я.
— Да. Но плохо видны. Все внимание зрителей устремится на игровую площадку, которая ярко освещена прожекторами.
— Но через сцену проходит помощник режиссера, буфетчица проносит чай и бутерброды. Театр так устроен, что через сцену все время ходят, так как нет другого выхода.
— Ничего, большинство мы оденем в прозодежду, — {221} говорил Мейерхольд. — Это будет очень интересно. На переднем плане играют актеры, а сзади, в полутьме, за конструкциями, могут свободно находиться все участвующие и технический персонал.
— Но это количество людей, их ходьба, разговоры, чай, который проносит буфетчица, отвлекут внимание зрителей.
— Ничего, ничего, — пусть и чай пьют, это ничего, интересно.
Я был в отчаянии. Ведь в спектакле были тонкие моменты, нюансы, психологические паузы, ряд сцен, требующих сосредоточенного внимания зрителя.
— Это невозможно, — вскипел я, — Всеволод Эмильевич! Всем этим вы разрушаете все то, что вы же с такой тщательностью с нами делали и создавали. Все детали, нюансы пропадут. Ведь здесь нужна площадная игра.
— Скажите, какой эстет! — вспылил Мейерхольд. — Если вам нужны эстетические штучки, так идите к Сахновскому и Рутц. Вы хотите, чтобы я вешал расшитые занавесы и задники аля Таиров?!
— Не хочу я никакого эстетства, — заявил я. — Я хочу дела. Я хочу, чтобы мне никто не мешал как актеру, выполняющему ваши же задачи. Повесьте сзади конструкции хоть старые юбки Поповой. Мне все равно. Мне нужно, чтобы я был загорожен чем угодно и чтобы мне никто не мешал.
— Вы не смеете так выражаться о моем соратнике! — закричал Мейерхольд.
Тут я заплакал от огорчения, ушел и забился в дальнюю ложу бенуара.
Меня пришла утешать З. Н. Райх:
— Не сердитесь, Ильинский! Все это утрясется и не так уж будет страшно. В чем-либо и Всеволод Эмильевич уступит, если будет плохо. Но ведь то, что он хочет, — все же очень интересно и необычно. Всеволод Эмильевич не желает вам и себе зла. Поверьте ему! Ведь вы же видите, как он с вами работает и как любит вас!
Пришлось смириться. Действительно, все оказалось не таким уж страшным. Отвлекающих «толп» не было. Незаметные для публики места для ожидания выходов нашлись. Большие пространства за конструкцией и сценической площадкой даже обыгрывались. В первый мой выход я выбегал все же из-за сцены, из артистических уборных. Выход получался особенно эффектным.
Еще в артистических уборных я начинал кричать призывным криком Брюно: «Ого, го, го, го! Стеллум!!» Я преодолевал с этим криком все пространство сцены от кирпичной стены и врывался с ним на освещенную игровую площадку. Эффект получался, право, больший, чем если бы я появился из-за кулис или из-за задника.
Вскоре мне пришлось об этом уже пожалеть, так как все же появился задник.
Свободное копирование
