Разговоры за чаем вертелись обычно возле ночных впечатлений.
Никифорыч встревал в разговор, описывая свою битву с бесом:
— Хлестну его по морде, а он уже с правого плеча примостится…
— Ох, Никифорыч, — скажет с сожалением Фекла-птичница. — Я, чай, мерещится все это тебе, болезный.
— Никак ему с правого плеча быть не приходится, — поучительно вставит Стифей. — Потому справа ангелу полагается.
Никифорыч заволнуется.
— Врать, что ль, я буду при летах моих. Уши-то мои, вот они, при мне: слышу, знать, как он справа ноздрей дышит…
— Ух, — взвизгнет Васена-кухарка, — пресвятая Богородица, страх какой, я ведь рядом лежу.
Ерошка, мой товарищ по работе в саду, смешливый парень лет пятнадцати, не сдержится — фыркнет.
— Дубина, растямил глотку, — заворчит Никифорыч и замолчит до конца чая.
Куприян Савельич, садовник-ученый из киевского садоводства, выскажет свое мнение.
— Видения и сны больше от желудочного неварения бывают…
Этим замечанием дворня ухватится за сны. и начнутся рассказы на эту тему.
Стифей Иваныч, оказывается, верхом на корове от бани до погреба всю ночь ездил.
Ерошка брызнул смехом и слюной в бороду Стифея попал…
— Ах ты, жеребец из кобыльей породы, — взорвется Стифей, и ломтем хлеба он норовит запустить в Ерошку, тот, подобно ужу, соскальзывает под стол.
— Прости парня, Стифей Иваныч, — на смешные дела его мать родила, — умиротворяет Васильич Стифея и вспоминает свой сон.
— К чему только сон такой? Будто вызывает меня хозяин в кабинет к себе… Ну, я и пришел будто к нему, да взглянул себе под ноги, а на мне штанов нет…
За столом засмеялись.
— К стыду это тебе какому ни есть, Васильич, — болезнует Фекла.
— Ох, людыньки, к чему только мой сон, — зажеманится Васена и плутовски стрельнет глазами на Стифея. — Будто я… — Васена сделает смущенный вид, закроется фартуком, и только ее нос пуговкой задорно торчит наружу… — Будто под венец святой собиралась…
За столом даже все крякнут.
Дело состояло в том, что Васена имела виды на Стифея. Старик слыл богачом. В его кованом сундуке под постелью в каретнике, говорили, имелось до двухсот рублей денег. Васена всеми способами хотела женить на себе богатого старика. Стифей потерял голову от всех ухищрений молодой задорной женщины. Тайком назначена даже была свадьба. В эту путаницу пришлось вступиться самой Прасковье Ильиничне для уговора старика не делать глупости и стыда перед Стифеевыми внучатами, из которых каждый был не моложе Васены. Дворня над этой интригой много смеялась потихоньку от Стифея.
Пришел дядя Ваня, опоздавши к чаю.
— Приятного аппетита, — говорит он.
— Милости просим чай кушать, — отвечают за столом.
— Ну как, Иван Пантелеич, взаправду, что ль, разговаривать будут?
Дядя Ваня и сам взволнован предстоящим событием. Улыбаясь, он отвечает спросившему:
— Установляем. Ремонтщик говорит — все ладно идет. Колокольчик уже пробовали, — звонит.
— Колокольчику что не звонить, — говорит Стифей, — натяни веревку хоть через весь город…
— А голосом еще не пробовали? — спрашивает Иван-конюх.
— На будущей неделе установка трубок, — отвечает дядя.
— А кто по нему говорить-то будет? — спрашивает Васена.
— Кому же, как не бесу, — отвечает как бы себе Никифорыч.
— Кто про што, а шелудивый про баню, — на высокой ноте бросает Васена.
— Не брыкайся. Бесы-то с твоей кровати шмыгают по запечке, — рассердился Никифорыч и ощупью выходит из-за стола.
Свободное копирование
