Здесь я позволю себе сделать отступление для характеристики хлыновских нравов.
Истязание жен было обычным явлением у нас в городе. Настолько это входило в ночные звуки городка, что со мной произошло следующее недоразумение.
В мою бытность в Самарканде возвращался я однажды с Зеравшана в город ночью. Я спускался по склонам высот Чупан-аты, когда Самарканд уже предугадывался в темноте котловины, окруженный кишлаками.
В это время снизу, из кишлака, донесся ко мне женский вопль. Через минуту ему ответил другой. Это были надрывающие сердце тоской вопли.
Меня ударила в голову мысль: вот и таджики бьют своих жен.
И что-то щемящее, напомнившее юность, наполнило мою душу. И только тогда рассеялось мое недоразумение, когда я разглядел двойные светящиеся точки в местах, где возникали вопли: это выли шакалы.
Поразительно похоже на женские голоса выли они на осеренную еще не улегшейся дневной пылью луну. У шакала слышалось: удастся ли ему этой ночью усладить лязгающие голодом челюсти и поживиться падалью либо отбросами человека?
Выдержит ли он смертную борьбу с волкодавами кишлаков, чтоб овладеть добычей?
Братья-сестры, шакалы, вместе, скопом, чтоб не было страшно!
В вое слышался тяжелый страх загнанного хищника, столь беспросветный страх, что уже смерть — и та кажется овеянной радостью.
Нечто подобное бывало и в Хлыновске.
Выйдешь душной июльской ночью на убогую улицу. Расшатанные, как от усталости, домики серебрятся огрызком месяца. Бархатный и необъятный свод неба придавил мой городишко.
Мысли юношеские о победах. О том, как развернется полная жизнь, когда вдохновенной игрой станет труд и человек человеку понесет радости… Когда настанет Новый План человеческого существования… И я, конечно, все сделаю, для моих сил возможное, чтоб быть передовым борцом за счастье человека…
Небесный свод делается для меня проницаемым, уже ритмуется кровь с полетом земли.
Все возможно. Нет границ осуществления моей мечты.
Спящий городок делается мне милым с его обиходным трудом и отдыхом и временными невзгодами…
И вот в это время раздастся вдали и понесется над крышами вой женщины.
Если бы это был не человеческий голос!
Если бы это была не мать, не сестра, не дочь!..
И снова захлопнет сверху бархатным сводом, задушит зноем июля, и некуда деться и нечем помочь, и сам внутри начинаешь скулить, выть от жалости и страха перед кошмарами жизни.
Свободное копирование
