28/X
«ЛИР»
(ИЗ ДНЕВНИКА РОЛИ ЛИРА)
Спектакль шел ровно. Отдельные моменты были хорошие.
Сегодня на сцену с Гонерильей вышел на авансцену без плети. Чего-то не хватило в реакции, чтобы она имела право на: «не гневайтесь». А может быть, попробовать не подходить к ней и сыграть реакцию спиной? Жаль, что пробовать придется в Ленинграде.
На последнюю сцену что-то мало сил осталось.
Говорил с Сурковым по телефону:
— Спектакль хорош. Вообще хорош. Есть досадные просчеты: актерские — Иванов, Петросян, Ковенская… режиссерские…
У тебя мне нравится все и по-настоящему, но есть отдельные вещи, которые я бы исправил. Ты не видишь из зала и потому не замечаешь режиссерского просчета. Сцена в степи так разогнана на всю сцену, такими обычными средствами создается буря, так все гремит, что 5 минут, в которые ты остаешься вне этой фантасмагории, кажутся настоящим раем. Я отдохнул, я вижу, я слышу, я понимаю… С таким трудом к тебе пробираешься сквозь эти препоны, ты себе представить не можешь. Все на сцене мешает тебе. А нужно ведь совсем маленький кусочек степи и тебя в центре. Не то, что ты плохо тут делаешь, делаешь ты, наоборот, великолепно, но ты актерски не можешь принять на себя всю ответственность за слово «буря». За этим грохотом, шумом я не слышу даже твоего мощного голоса, за темнотой не вижу твоего выразительного лица. Я вижу только контуры фигуры и за тобой облака, тысячи раз пользовавшиеся в самых разных театрах.
Мне интересна стихия бури в актере, а не в электроцехе. Действительно, актер так мощно переносит нас в свою стихию, что на черта нам стихия бутафорская. Если я обрадовался тишине, значит, этот грохот зрителю мешает.
Великолепные у тебя сцены с двумя дочерьми — глубокие, человечные, величественные, точные.
В степи очень сильно, монументально, глубоко и величаво, с большой силой играешь сцену.
Потрясающий финал. А слезы, увиденные на щеках Корделии, великолепны. Я даже задрожал.
Не дряхлый старик, не сумасброд, а настоящий, полный сил и разума герой, человек огромной силы. Это все очень-очень здорово. […]
У Хачатуряна великолепные куски, особенно начало.
Великолепен Гончаров. Его красные палатки целиком из трагедии и сделаны по-гончаровски, его почерком. Стилизованные панно под старинную живопись, костюмы, тронный зал — все очень хорошо и нет никакой помпезности, что часто превалирует в шекспировских спектаклях.
В целом впечатление от спектакля очень большое, и, опять говорю, мне обидно, что тебя топят в сцене степи. Темно… а ведь важно каждое движение каждого мускула лица… Я не вижу, хоть сижу в первом ряду и зрение у меня хорошее. Огромный голос, ты с ним можешь делать, что хочешь, и вдруг я перестаю некоторые места роли слышать. Гончаров хорошо действует в остальных картинах, пусть и здесь будет верен себе. Что он размахался, пусть соберет внимание в центр, уничтожит электрооблака, а режиссер даст возможность насладиться актером. Надо идти не от киномеханика, а от Лира.
Меньше всего я могу обвинить спектакль в помпезности. Больше того, ваш спектакль самый не помпезный из шекспировских спектаклей, какие я видел. А у тебя сама значительность, величие, простота, человечность, глубина.
— Поддержать не хочешь нас?
— А что, может быть, может быть.
— Ну, это твое дело, а о твоих соображениях я подумаю и передам Ирине Сергеевне Вульф. Почти уверен, что ты прав. Наш театр не чувствует того, что зрители хотят видеть прежде всего актера.
Свободное копирование
