На помощь красной Москве

   Утром 2 ноября уже с комфортом в вагоне железной дороги я возвратился в Питер.

   В комнате военревкома застал К. С. Еремеева и Н. И. Подвойского. Они спали прямо на стульях.

   -- Хорошо, что вы пришли, -- сказал, подымаясь, тов. Подвойский. -- Вам придется сегодня принять командование над отрядом моряков и ехать на поддержку московских товарищей. Там еще продолжаются бои, и положение, знаете, неважное. Вот Константин Степанович тоже поедет вместе с вами, -- после минутной паузы прибавил Николай Ильич.

   В комнате С. И. Гусева встретил А. В. Луначарского, который имел встревоженный вид.

   -- Как я рад вас видеть в живых, Анатолий Васильевич! На фронте ходили упорные слухи о вашей гибели, -- обратился я к нему.

   -- Это пустяки, -- отмахнулся тов. Луначарский. -- Да и что значит жизнь отдельного человека, когда здесь культурные ценности погибают?.. В Москве разрушен снарядами храм Василия Блаженного. Это гораздо хуже...

   Вечером я вместе с Ильиным-Женевским был на Николаевском вокзале. Здесь же находились Еремеев, доктор Вегер (отец), Пригоровский и др. Кроме моряков в Москву отправлялся один из квартировавших в Выборге полков под командованием полковника Потапова.

   Это был 428-й Лодейнопольский полк. Сводный отряд уже погрузился в вагоны, и весь эшелон стоял совершенно готовым к отправке у пассажирского дебаркадера. Не был лишь подан паровоз.

   Я прошел в вагон третьего класса, где помещался штаб отряда моряков, и сообщил гельсингфорскому матросу-партийцу тов. Ховрину о моем назначении в качестве начальника их отряда. Ховрин с полной готовностью передал мне бразды правления. Мы условились, что он останется в отряде комиссаром. Тогда комиссар понимался просто как ближайший помощник начальника. Другое дело, если комиссаром назначали к беспартийному спецу. В этих случаях он осуществлял политический контроль и при некотором стечении обстоятельств считал себя вправе вмешиваться в оперативные распоряжения командира. На почве неясных отношений здесь нередко возникали конфликты. Но комиссар при партийном начальнике был совершенно определенной величиной и в полной мере выполнял функции его непосредственного помощника.

   Кроме Ховрина из наиболее видных моряков в отряде состояли анархист Анатолий Железняков (получивший известность в связи с дачей Дурново и позднее благодаря его случайной роли в роспуске Учредительного собрания), кронштадтец, член нашей партии Алексей Баранов и матрос Берг.

   Нужно сказать, что анархизм во флоте почти никакого влияния не имел и даже те немногие моряки, которые называли себя анархистами, по крайней мере в лице своих лучших представителей, были анархистами только на словах, а на деле ничем не отличались от большевиков. На практике они самоотверженно с оружием в руках отстаивали Советскую власть. Тот же Анатолий Железняков -- славный, удивительно симпатичный парень -- погиб геройской смертью на Южном фронте. У нас в отряде он занимал должность адъютанта и фактически был одним из равноправных членов руководящей группы нашего коллегиального штаба. После моего вступления в командование отрядом к этой же группе присоединились А. Ф. Ильин-Женевский и левый эсер прапорщик Незнамов, вместе с которым в 1912 году мне довелось сидеть в "предварилке"...

   Посовещавшись с товарищами моряками по поводу организационных вопросов, я вышел на платформу. Паровоз все еще не был прицеплен, и наш поезд выглядел, как безголовая гусеница. Железнодорожная аристократия, сосредоточенная в Викжеле, изо всех сил тормозила отправку отряда. Нам даже пришлось арестовать начальника движения и применить угрозы по адресу других путейских администраторов. Однако и это не помогло. Выручил нас один рядовой и совершенно незнакомый мне железнодорожник. Отрекомендовавшись машинистом (кажется, Машицким), он заявил о своем беззаветном сочувствии пролетарскому делу и предложил свои услуги.

   -- Берусь достать паровоз. Всю ночь спать не буду, а уж доставлю вас в Москву, -- заверил он.

   Конечно, я ухватился за это предложение, выводившее нас из состояния неопределенного и в высшей степени томительного ожидания.

   Не прошло и часа, как впереди нашего состава появился густо дымивший, вполне готовый к отправке паровоз. Последовал мягкий толчок, и платформа с вокзальным зданием и другими железнодорожными постройками медленно поплыла нам навстречу.

   Отряд моряков шел головным. На паровозе находилось двое вооруженных матросов.

   С каждой минутой мы приближались к объятой восстанием Москве, где судьба пролетарской революции еще не была решена окончательно. Мысли об этом невольно настраивали на воинственный лад. Нестерпимо хотелось сломить сопротивление приверженцев буржуазного режима. И в предчувствии неизбежных боев разговоры моряков вращались только вокруг этого. Велика была наша ненависть к врагам пролетарского строя. Буквально каждый матрос рвался в бой. Недаром, видно, в первый период Октябрьской революции до момента сформирования регулярной Красной Армии на всех фронтах Республики отряды моряков наряду с фабрично-заводской молодежью, составившей ядро Красной гвардии, были основным оплотом молодой и не окрепшей еще власти Советов...

   Отведя душу в разговорах с матросами, я прошел в вагон, где ехали тт. Еремеев и Вегер. Они стояли во главе всего сводного отряда. Однако наши отношения меньше всего напоминали какой бы то ни был "табель о рангах". Мы представляли собой одну тесную и дружную компанию, понимали друг друга с полуслова и все решения принимали сообща. Никто никому не приказывал: каждый сознавал свой партийный долг и без всякого принуждения торопился его выполнить как можно скорее и как можно лучше. Не военная субординация, а узы товарищеской солидарности и коллективное управление определяли собой весь строй наших взаимоотношений. Конечно, такая система была возможна только в начальный период строительства партизанских отрядов, до тех пор, пока наконец в гражданскую войну не были втянуты миллионные массы, потребовавшие правильной и четкой организации в строгом соответствии с принципами военной науки.