На рассвете мой автомобиль уже мчал меня в Париж. Около полудня я очутился на узкой улице Гренель перед закрытыми массивными воротами нашего посольства. Через минуту меня радостно приветствовал француз-консьерж, старый служака, знакомый мне еще со времен Нелидова. Он очень обрадовался и, сняв фуражку с красным околышем, формы, присвоенной русскому министерству иностранных дел, почтительно доложил:
— Какое счастье! Вы приехали весьма кстати. Эти господа,— указал он глазами на открытые настежь двери канцелярии,— чуть ли [462] не сожгли дома! В такую жару затопили калорифер центрального отопления, чтобы жечь в нем бумаги.
— Неужели это правда? — пришлось лишний раз спросить у Татищева.
— А что ж такого? — невозмутимо ответил он мне, допивая один из бесчисленных стаканов пива, к которому питал чрезмерную слабость после долгой службы в Берлине.— Это ведь копии, а подлинники донесений найдутся в Петрограде.
— Не знаю, найдутся ли,— усомнился я.
Какие-то смутные предчувствия о неизбежных грозных потрясениях в России уже зарождались в душе.
— Да к тому же, сжигая архивы,— пробовал я образумить Татищева,— вы уничтожаете ценнейший рукописный материал о пребывании в Париже Александра Первого во главе русской армии тысяча восемьсот четырнадцатого года, о революциях тысяча восемьсот тридцатого, тысяча восемьсот сорок восьмого годов, Парижской коммуне, подлинные черновики писем таких интересных послов, как князь Орлов, граф Киселев и другие.
Неужели в Париже мало надежных подвалов? Поручили бы мне. Я бы нашел таких верных французских друзей, что сам черт не тронул бы наших бумаг!
Спорить с людьми, не знающими цены историческим документам, впрочем, не стоило, и я поднялся в кабинет к Извольскому, у которого уже сидели Севастопуло и Карцов. Все трое о чем-то горячо спорили.
— Вот скажите, Алексей Алексеевич,— набросился на меня посол,— войдут немцы в Париж или нет?
— Мне не удалось побывать в германской главной квартире,— улыбнувшись, ответил я,— и планы ее мне неизвестны. Могу только доложить, что сегодня ночью немецкий авангард ночевал в Шантильи (будущее место расположения французской главной квартиры, в сорока километрах к северу от Парижа), что разъезды неприятеля были уже замечены с внешних фортов столицы и что с востока, через Мо, я проехать уже не мог. От этого до оккупации немцами Парижа еще далеко: французская армия отступает в полном порядке.
— Вот всегда военные не могут дать точного ответа,— вспылил уже пунцовый не то от волнения, не то от нестерпимой жары Извольский.— Вы понимаете, что если немцы придут сюда, то первого, кого они расстреляют, так это меня.
— Ну что ты, Александр Петрович,— дрожащим от страха голосом успокаивал и себя и посла генеральный консул (я был поражен, что Карцов обращается к послу на «ты». Консулы в России были не в почете, они считались дипломатами второго сорта, и Извольский тщательно скрывал свое родство с Карцевым).— Ты вот мне лучше скажи,— продолжал старик,— оставаться мне в Париже или уезжать в Бордо?
— Я тебе в конце концов не гувернантка,— уже не сдерживая себя, закричало «начальство».— Одно только знаю, что если б я был на твоем месте, то, конечно, никуда бы не уехал. [463]
Но Карцев не растерялся и остроумно ответил:
— Вот в том-то только и беда, дорогой, что ты не на моем месте, а я не на твоем!
Тут уже все дружно рассмеялись.
Чтобы не пропустить на следующий день поезда, мои посольские коллеги решили ночевать в гостинице при вокзале, хотя он буквально находился в трех шагах от посольства.
Оставленный мною при Ознобишине Шегубатов поступил еще «мудрее».
В качестве моего официального помощника этот гвардейский штаб-ротмистр взял на себя охрану секретного сундука, погрузил его в мою собственную машину, заехал за своей дамой сердца, полусветской львицей, и приказал моему шоферу взять направление на запад.
— Как я мог этого ожидать,— пыхтел Ознобишин, объясняя невозможность зашифровать мою телеграмму в Россию.
Шифр уже укатил с Шегубатовым в спасительное Бордо.
Над русским посольством взвился неизвестный мне дотоле флаг из трех полос: желтой, красной и черной. Русская империя поручила свои интересы в опустевшем Париже испанскому королю!
Два месяца спустя проезжая через Париж, я телеграфировал Извольскому в Бордо: «Распорядился убрать испанские флаги. Простите самоуправство».
Правительство бежало, дипломаты за ним последовали, банкиры давно удрали, красивые витрины в роскошных магазинах закрылись серыми металлическими ставнями, но Париж стал еще прекраснее: его широкие авеню казались еще просторнее, его старинные дворцы — еще величественнее, а на центральной площади Конкорд, чувствуя полную свободу, рассаживались на перилах в часы досуга, как воробушки, веселые мидинетки, и, болтая ножками, беззаботно рассматривали в небе пролетавших изредка «таубе» — голубей, как прозвали парижане вражеские самолеты.
Свободное копирование
