Наконец начали приходить вести об освобождении одного города за другим. С трепетом ждала вестей из Крыма, разыскивала родных, надеялась, что они живы. Медицинский институт эвакуировался в Алма-Ату. Думала, что сестра была там. На мои письма пришел отрицательный ответ.
Когда освободили Крым, стала писать всем подряд, кого знала. Все молчали. Наконец – письмо… Писала врач, Сарра Вениаминовна, жившая с семьей Нейман напротив нас на Пролетной улице в доме тридцать. По национальности они караимы.
Письмо было потрясающее: все евреи, крымчаки, оставшиеся на родине, погибли от рук палачей. Враг ворвался в Крым и все входы и выходы были закрыты. Мои родители и сестра Зоя переехали в Симферополь к Лии в надежде вместе двигаться дальше в глубокий тыл. Не успели. Было уже поздно. Всех евреев (детей, стариков) согнали в одно место, на Красную Горку. Раздев догола, забрав ценности, расстреляли, бросив в ямы, вырытые ими же самими. Даже хлеб-соль, которыми некоторые «смельчаки» встретили немцев, не помогли. Земля дышала от недобитых тел, от стонов. Криков, от автоматных очередей.
Студентки, которые н успели уехать, уговаривали уйти тайком на Севастополь, чтобы оттуда пробиваться дальше. Лия вывихнула ногу и не могла идти пешком, да и родителей оставить тоже было не легко. Не могу простить себе, что не смогла уговорить их не медлить, а уехать вместе с нами, и у сестры были бы развязаны руки, одна уж как-нибудь выбралась бы вместе с институтом. Близок локоть, да не укусишь.
Письмо было длинное! Писали, как тяжело было уезжать с насиженного места. Все вещи были брошены, а книги, Большая энциклопедия в восьмидесяти двух томах были оставлены папой у них. Караимов немцы то ли обошли , то ли они откупились (как говорят некоторые), то ли их считали «чистой расой».
Много народу погибло в Евпатории. В дни десанта с моря ни один моряк не остался жив, а за погибших немцев расстреливали мирное население.
Судьба тех, кто писал письмо, была трагической. Из большой дружной семьи осталась одна мать и ее сестра с братом в преклонном возрасте (одинокие люди). Сын погиб на фронте, муж погиб при бомбежке, двух дочерей-близнецов после бомбежки мать собирала по кускам. Разум мог помутиться, если бы она не взяла из родильного дома, где работала, ребенка, оставленного фронтовичкой. Была она уже не молодая, но девочку удочерила и заботой о ребенке немного отвлекалась от своих страданий.
Не дочитав письма, я целый день рыдала на своем топчане, не обращая внимания на плачущих детей и соседей, пытавшихся меня успокоить. Но что было делать? Надо было жить, заботиться о детях!
Осталась я сиротой. Ни родителей, ни сестер. Вся надежда, что муж останется жив. На его родителей, оставшихся в Ленинграде, надежды уже не было, хотя писем я еще не имела. Блокада!
Свободное копирование
