Папа приехал на поезде, весь обвешанный стянутыми ремнём узлами – моей одеждой на зиму и межсезонье. Я встретила его на вокзале, и мы на трамвае поехали в единственную известную мне томскую гостиницу «Сибирь». Естественно, мест в ней не было. Тогда с трудом поймали такси и поехали на адрес, указанный на конверте, имевшийся у Папы «на всякий случай» от какого-то посёльского знакомого, у которого в Томске были родственники. По всей видимости, сделано это было безо всякого согласования с отправителем конверта, иначе бы мы не попали в странную ситуацию.
Не помню, какая там была указана улица, но таксист завёз нас в настоящую глухомань и уехал. Мы постучали в глухие ворота дома, номер которого стоял на конверте. Вышел хозяин и наотрез отказался от знакомства с кем-то в Хабаровске: «Никого не знаю и не знал. Может, это не наш адрес. Вот у вас написано – Томск-7, а это не мы, это «пятый почтовый». Там, наверное, тоже такая улица есть…» - бубнил мужик, тыкая в конверт пальцем. – «А где этот «почтовый?» - «Ну-у! Это за городом. Это секретный завод. Там охрана, проволока. Туда так не пускают. Нужен пропуск». - «Как же так?! Зачем он мне этот адрес дал, если туда не попасть?» – недоумевал Папа. Мужик пожал плечами и намерился скрыться за своим забором. «Как нам отсюда в город попасть?» - крикнула я ему вслед. Он, полуобернувшись, указал путь к ближайшей остановке транспорта.
Мы с нашими узлами приехали в моё общежитие на Кирова, 2. Вахтёрша на входе нам посочувствовала и посоветовала обратиться к коменданту, а уж тот решил нашу проблему – поместил Папу в «комнату для приезжих». Это было что-то вроде мини-гостиницы в торце нашего общежития. Мы собирались ехать в гости на Алтай, поэтому ночёвка Папе нужна была ночи на 2-3: перед поездкой к Свете и перед возвращением в Хабаровск.
При возвращении в Томск мы с Папой перевезли вещи в общежитие по адресу Студгородок, 11 - старое-престарое двухэтажное здание барачного типа с перекошенными полами и выпукло-вогнутыми стенами. Эту рухлядь от великих щедрот ТПИ передало отпочковавшемуся ТИРиЭТу.
Сколько там было мух и клопов!.. Мы таких скоплений с Папой в жизни не видели. Особенно нас поразили мухи: они роями скапливались в углах комнат, и при малейшей попытки выгнать их носились по комнате как смерч - столбом и тучей. Ничего подобного я ни до, ни после этого лета нигде не видела. Папа был страшно удручен теми условиями, в которых мне предстояло отныне жить, и попытался хоть как-то их облегчить.
В общежитии не было душевой, были только два туалета (с «очками», не отгороженными друг от друга) и две комнаты для умывания с несколькими раковинами, где предстояло и стираться. Естественно никаких стиральных машин тогда и в помине не было. Папа сходил в ближайший благоустроенный дом и, описав мои обстоятельства, напросился там в одну из квартир, чтобы хозяева позволили мне раз в неделю пользоваться их ванной. (Душевный порыв хозяев прошел после первого же моего посещения, а я, почувствовав, что совершенно им ни к чему, чтобы чужая девушка мылась в их ванной, больше к ним не ходила).
Папа купил электрическую плитку и чайник, чтобы я могла хотя бы вскипятить себе воды для чая, кастрюлю, сковородку, тазик для стирки белья. На это богатство тут же началось покушение из соседних комнат - все время шли студенты с просьбой одолжить то одно, то другое, так что я даже и не рада была, что всем этим владею – возвращать одолженное соседи не спешили, и мне, при надобности, приходилось буквально разыскивать – в какой комнате осел чайник или тазик. Помню, как мне пришлось отказать совершенно незнакомой, чуть ли не из соседнего общежития студентке в одолжении чайника, и каким презрительным взглядом она меня окатила.
Наконец, подошел конец папиного пребывания в Томске, и он с душевной болью за меня и те трудности, что впереди ждут, уехал в Хабаровск. Конечно, посмотрев на ту убогость, в которой мне предстояло жить, оценив, какие расстояния ежедневно придется преодолевать до остановки, чтобы добираться до корпусов института и обратно, как сложно будет организовать питание (в общежитии не было даже буфета, хотя столовая была рядом со зданием), Папа уговаривал меня вернуться домой: "Ничего, Нина, ну, пропустишь год, поступишь на завод или в ателье, где практику проходила, а следующей весной поступишь в какой-нибудь хабаровский институт".
Но я уже решила, что остаюсь. Проводила его на вокзал, посмотрела вслед поезду, и такая меня взяла тоска, что осталась одна-одинешенька (Зоя Нестерова давно уехала в поселок, завалив третий вступительный экзамен в педвуз), что я аж заплакала. В письме домой, написанном в тот же вечер, описала эти свои чувства в довольно густых красках: "Папа, ушел твой поезд, и так мне стало плохо, что хоть ложись на рельсы и вой - Папа, вернись, я не хочу здесь оставаться!"
Папа, прочитав мое письмо по приезде домой, аж расстроился до "чесотки" – «зачем я ее не уговорил, как она там будет?»
Но я, выплеснув на бумагу «тоску и печаль», на другое утро проснулась с чувством, которое можно описать словами: «Ничего, мы ещё повоюем. Так и только так!»
Свободное копирование
