Среди этой обстановки -- недоумеваю, как это могло осуществиться -- я успел еще открыть в Народном доме в пользу раненых и увечных воинов "Выставку декабристов". По просьбе комитета я прочитал им благотворительную лекцию, а потом предложил выставку. Только затруднялся: как устроить переноску и установку вещей? Обратился к моим студентам и студенткам. Когда они меня приглашали с ними заниматься, я спросил: "Чем?" Они ответили: "Всем, что интересно". Я их спросил: "А выставка декабристов интересна?" -- "Конечно интересна". И мы заработали; двенадцать дней работали: красили, подметали, полы мыли, перегородки ставили, бумагой обклеивали, вещи развешивали, расставляли...
Из всех имевшихся у меня, вывезенных из Павловки воспоминаний я собрал в четырех залах четыре отдела: "До Сибири", "Сибирь", "Официальная Россия" и "Возвращение". Состоялось даже официальное "открытие" по приглашениям, на второй день Пасхи 1918-го. Каталог в двести номеров продавался при входе. Одним словом, все как следует. Был страх, конечно, за некоторые портреты: как на них посмотрят представители власти, если заглянут. Но не заглянули. А как они в нашей революционной глуши смотрели на те воспоминания, которые я так заботливо собирал, вот несколько примеров.
Когда забирали у меня в доме бумаги, то документы, относящиеся к декабристам, тоже приложили к "делу". Им говорят, что ведь это историческое, что это про декабристов; один отвечает: "Да, я знаю, у меня в Вильне товарищ декабрист". Все это было унесено. Согласно официальному докладу посланного туда впоследствии из Москвы председателя Коллегии охраны памятников, "бумаги, отобранные в доме Волконского, израсходованы в уборной чрезвычайной комиссии".
Другой раз увидели портреты на стене:
-- Генералы? Содрать их.
-- Это ведь декабристы.
-- Знаем мы этих октябристов. Содрать.
-- Ведь это же первые революционеры.
-- Оставить... А это что за генерал? (указывая на портрет Николая I работы Дау).
-- Это?.. Это Дау.
-- А, ну Дау так Дау. Пусть висит.
Когда попался в руки алфавитный список собственных имен, встречающихся в сибирских письмах моей бабушки за годы от 1827-го до 1855-го, было произнесено: "Ведь вот сколько имен, а ни у кого из них еще не было обыска..."
У меня было несколько интересных автографов. Для того чтобы как-нибудь обратить внимание Москвы на то, что у меня в Борисоглебске есть все-таки вещи, заслуживающие сбережения, Елена Николаевна отобрала два автографа и, передавая их чекисту, сказала: "Эти два документа исторические, эти документы, один за подписью Бонапарта, -- приказ о реквизиции кораблей в Венеции, другой -- о реквизиции во Франции телег и лошадей за подписью не более, не менее, как Робеспьера"... Было ли это исполнено, мы не знали. Но через полтора года в Москве кто-то из работавших в архивах говорит мне:
-- А у вас в деревне интересный архив был.
-- Почему вы думаете?
-- Да как же: автограф Робеспьера, Бонапарта...
-- Как вы знаете?
-- Да Ленин нам препроводил -- из вашего архива в Борисоглебске.
Значит, совет был исполнен. Но на судьбу оставшихся вещей это не имело влияния. Через несколько месяцев я узнал, что Борисоглебская чрезвычайка получила от Ленина благодарность за бережное отношение к историческим ценностям. Только и всего... Что я здесь рассказываю, происходило уже после меня. Возвращаюсь к последним дням моего в Борисоглебске пребывания.
Свободное копирование
