Контакт

Кое-кто всё ещё спрашивает с реликтовой подозрительностью:

— Как это ты ухитрился так хорошо изучить немецкий?

Подоплёка вопроса ясна: уж наверно наобщался там во время оккупации...

Да, было.

Однажды вечером я бежал домой от Жени: до комендантского часа оставалось пятнадцать минут. Знал, дома беспокоятся.

На Риттерштрассе было уже пусто, только двигалась впереди неторопливо парочка: немец и девушка в светлом лёгком платье.

Пробегая мимо, я слегка задел рукой немца.

Через несколько секунд сзади раздалось:

— Halt!

Я хорошо знал смысл этого слова. Понял, что оно обращено ко мне. И знал: не подчиниться нельзя. Я остановился и повернулся. Немец и девушка стояли в нескольких шагах от меня.

Немец медленно поманил пальцем:

— Komm!

Я знал: не подчиниться нельзя. Я двинулся в сторону немца и девушки, а в голове была одна отчаянная мысль: комендантский час! Дома ждут и волнуются. А я теперь не приду вовремя.

Немец и девушка стояли на расстоянии двух шагов друг от друга. Девушка смотрела на меня с растерянной полуулыбкой. Я знал эту девушку: она ходила с немцами.

Немец медленно надевал кожаную перчатку. Я понял: немец не хочет марать руку о мою физиономию. Немец хочет продемонстрировать перед девушкой своё германское превосходство. И мою ничтожность. Немец был молодой, рослый, в мундире унтер-офицера люфтваффе. Из санатория, — понял я.

Немец стоял, слегка расставив ноги. Его ботинки были начищены до блеска. Левая рука с зажатой в ней перчаткой покоилась — большим пальцем — на ремне. Правая, в перчатке, опущена.

Я остановился в трёх шагах.

Немец, слегка приподняв руку в перчатке, поманил меня движением пальца.

Я сделал ещё два шага и проговорил:

— Verzeihung. Извините.

Немец стал не спеша отводить руку в перчатке.

Ясказал:

— Polizeistunde. Verzeihung. Polizeistunde. Комендантский час.

Рука в перчатке остановилась. Немец отпустил ремень и взглянул на часы. Часы были с белым металлическим браслетом. Я знал, на часах — без десяти.

Немец помедлил и произнёс:

— Gut.

Сделав брезгливое движение рукой в перчатке от себя, вперёд, он добавил:

— Weg!

Все движения были замедлены. Как в театре. Именно так подумалось: как в театре.

Я перехватил взгляд девушки, в котором было облегчение, пробормотал «danke», развернулся и побежал.

От удара или ударов по лицу меня спасла приверженность немца к пунктуальности и порядку. Для задержания не было оснований: комендантский час ещё не наступил. К тому же, организовывая арест, немец терял бы время, отведённое ему для пребывания с девушкой. Оно, вероятно, тоже было регламентировано. Хотя не исключаю сегодня и другое объяснение. Быть может, немцу и не хотелось вовсе бить меня по лицу. Но он обязан был продемонстрировать своё расовое превосходство. Не имел права не продемонстрировать...

Я вошёл в дом с боем старых настенных часов.

Хотя, казалось, инцидент на улице длился вечность. Да. Недавно говорил с Кременцем. Часы отреставрированы, в Киев племянница возила. Опять бьют... Хорошо бы услышать.

Так что общаться на немецком приходилось. Однако, как это ни поразительно, за всю ту ночь не представилось случая ни с кем из них поговорить по-человечески. Они были сами по себе, мы — сами по себе. Хотя были же среди них люди.

К счастью, за долгие годы вынужденного пребывания вне школ я занимался не одним немецким и не только иностранными языками, и это как-то реабилитировало.

Стремление овладеть немецким было, впрочем, выражением всё той же потребности в информации. В киоске на Риттерштрассе лежали толстые берлинские издания. В них событиям на фронтах отводилась полоса. Надо было научиться понимать содержание написанного. И я этому научился. Более того: умел докапываться до содержания, заключённого между строк. К концу оккупации был способен улавливать даже смысл передач из Лондона, предваряемых отрывистыми ударами там-тама: «бум — бум — бум — бум... бум — бум — бум — бум...», Here is London calling Europe!...

А знание немецкого шлифовал уже в другую эпоху: в составе советских оккупационных войск в Германии.