Восьмилетний Гриша оказался серьезным, спокойным мальчиком, но избалованным излишней заботой о нем матери, бабушки и тетки. Он объявил мне:
— Кушать я у вас не буду, потому что я ненавижу обедать, не люблю ужинать...
— Ну, будет видно, — ответила я спокойно. Утром Гриша сказал:
— Завтракать не буду. Но молочка попью.
В обед, когда Федя и Кира сели за стол, Гриша ходил по коридору и твердил: «Не буду есть». Я налила ему супу, но он не подошел. Его удивляло наше спокойствие и то, что никто ему ничего не говорил, не обращал на него внимания. Дети уплели котлетки с пюре, запили компотом, помолились, поблагодарили и отправились на верхнюю террасу отдыхать, как у нас всегда днем полагалось. Федюша лет до тринадцати обычно ненадолго засыпал, чему другие матери очень завидовали, говоря мне на собраниях: «Потому Ваш ребенок и бодр во вторую половину дня, потому и уроки быстро делает, и гулять успевает. А наши сидят весь вечер и дремлют над домашним заданием, ничего не успевают...».
Я мыла посуду, Гриша ходил голодный, заглядывал на кухню, где стояли его нетронутые порции.
— Иди наверх, ложись отдыхать, — сказала я, — ведь все утро носился по берегу. Гриша спросил:
— А когда все еще раз будут кушать?
— Не скоро, вечером, часов в шесть, когда батюшка приедет.
— Так мне еще четыре часа голодать?! Нет, я не вытерплю, сейчас поем, — Гриша с жадностью заработал ложкой. — Значит, я пообедал? Ну, а уж ужинать не буду!
Вечером приехали и старшие мои дети. На столе стояла большая сковорода, из которой каждый таскал вилкой себе в рот. Гриша ходил вокруг и облизывался. Он спросил:
— Вы что хрустите да причмокиваете? Вкусно, что ли? Эй, эй, да тут через пять минут ничего на сковороде-то не останется! А ну, раздвиньтесь, ребята, дайте мне хоть попробовать!
— Бери вилку, да клюй, не зевай, — был ответ.
Так Гриша втянулся в дисциплину коллектива. Он вскоре поправился. Мы всей семьей съездили в Лавру, приложились к мощам преподобного Сергия. «Молись, Гриша, чтобы преподобный тебя исцелил», — говорили мы. Потом мы проехали на Гремячий источник, где все омылись ледяной струей водопада. Домой мы привезли банки и бидоны этой целительной воды, велели Грише пить побольше. Недели через три, когда родители навестили Гришу, он был уже совсем гладенький, никаких следов диатеза не осталось. Это была милость Божия: Гриша кушал, живя у нас, все подряд и не болел. Мама его была несказанно рада, сняла дачу напротив нас. Мы вместе ходили в храм, гуляли. В июле приехали и все мои старшие дети, и старички наши, так как начались каникулы и в высшей школе. Все мне помогали по хозяйству, мне стало полегче.
Через двадцать лет перерыва я вдруг снова занялась живописью: снова этюдник, снова кисти, краски! Мы ходили в лес, где дети резвились, а я писала пейзаж: на полянке, опираясь на палочку, идет отец Серафим Саровский. Или — он же молится на камне среди сосен и елей. О, это было чудное лето в 1969 году! Родители мои еще были бодры и жили с нами, папа регулярно проводил беседы с молодежью. Казалось, что здоровье вернулось ко мне. Но наступила осень...
Свободное копирование
