Приехали вечером. Остановились у взорванного вокзала. Начальник пошел к коменданту. Холодно и тоскливо - разожгли костер. Федя сделал шоферскую разведку; "Плохо!" Станция снабжает две армии. Все забито тылами. Наконец идет начальник. Грустный. "Ничего нет". Ночевали в хате, занятой ЭПом. Спали на нарах, приготовленных для раненых.
Следующий день проискали в окрестностях... Безнадежно. БАО, автобазы, склады - все, кроме мест для раненых...
Вечером, когда возвращались совсем замерзшие, увидели двухэтажную школу без окон и дверей... В 41-м году в этой школе немцы собирали всех евреев перед тем, как расстрелять...
Посмотрели. Окна и двери выломаны, некоторые даже с косяками, печки полуразрушены. Но полы и потолки почти везде целы. И крыша.
- Неплохой бы мог быть госпиталь... а?
- Отличный. Но как осилить?
Вечером пришла наша летучка. Выгрузились, погрустили, раскинули палатки, чтобы ночевать. Ходили школу смотреть.
Решились. Утром начался ремонт. Имеем сто человек выздоравливающих - есть мастера, но нет материалов. Пошли искать по домам. Обнаружили вывороченные вьюшки и часть дверей... Мужики не зевали. Но и мы не церемонились.
Трудно со стеклами... Нашлись добрые люди, отдали часть своих зимних рам - можно хоть маленькие окошечки вставить. Кирпича много на станции - взорваны вокзал и башня. Но не просто было его выламывать.
Каждое подразделение само ремонтировало себе помещения. Закладывали окна кирпичом до размеров имеющихся рам, вставляли вьюшки и дверки, ладили двери, исправляли полы.
Полностью воспроизвели схему Хоробичей, только в лучшем варианте - в одном здании 250 коек, баня и перевязочная. Вместе с палатками снова имели 600 мест.
На этот раз раненых, привозимых в Буду, сортировали в ЭПе. Проблемы не было - приходит колонна машин, сортировщик командует: "Ходячие, вылезай!" Все, кто может, моментально слезут. Остальных везут нам.
26 декабря еще не окончен ремонт, а работа уже началась. Госпитали первой линии "накопили" раненых, пока мы переезжали, и теперь везли их нам по 50-60 человек в день. Раненые были тяжелые... Наш контингент.
Началось наступление, и поток увеличился. Такого сумасшествия, как в Хоробичах, не было - поступало самое большее двести-триста человек. Скоро пошли летучки, поэтому больше семисот раненых у нас не собиралось. Занимали одну-две соседние улицы.
В эвакуации была только одна трудность: захватить вагоны в поезде. ЭП стоял около станции, публика у него подвижная - скомандуй, сами побегут и в вагоны залезут. Нам нужно было вывезти иногда двести-четыреста человек. Где транспорт взять? Но голь на выдумки хитра. В день эвакуации мы ставили "заставы" на всех дорогах, что ведут к Буде, "арестовывали" всех колхозников с лошадьми и поворачивали их к госпиталю. Они были обязаны возить раненых, пока не погрузим всех в поезд. В день летучки вся улица вокруг госпиталя загружена разномастными клячами и санями. На каждой сидит хозяин, с ним санитар из выздоравливающих. Наша армия вела наступление до 20 февраля. Куда наступали, мы толком не знали. Бывают такие бои, которые в сводки не попадают...
Ничего плохого не могу сказать о работе в Буде. Было культурнее, чем в Хоробичах, все раненые проходили санобработку и перевязку в первые сутки, мы довели пропускную способность перевязочной до 250 и даже 300 человек - работали, как машины! Но суть дела это не менялась. Лечение было по-прежнему только срочным. Лечили тяжелых, кого нельзя отправить, а их было слишком много, чтобы лечить хорошо. Вытяжения для бедер и даже гипсы накладывать не могли - не было мест и условий. А тут еще недостаток бинтов. Бинты, салфетки и даже марлевые шарики мы все стирали, никогда не резали повязки... Где же тут гипсовать?
Произошло важное событие в моей жизни: я женился. В первых числах января Лида Денисенко переехала ко мне. Было объявлено во всеуслышание: жена! Кончилась моя свобода. Я не очень ею пользовался, но ощущение возможности приятно. Значит, уж такова судьба мужчины. Три с половиной года я был холостым после Али... Так мало! А первый раз женился в двадцать... Теперь мне уже тридцать. Пора!
Нам нашли комнату рядом с госпиталем. Хорошая комната, есть даже радио. Хозяева живут в другой половине, и нам никто не мешает. Настоящие молодожены.
Было несколько бомбежек. Дважды вылетали стекла в перевязочной. Один раз бомбили днем, все столы в перевязочной были заняты. Не слышали, когда прилетели самолеты, и вдруг - взрывы совсем рядом, полезли стекла. Наших лежачих, тяжелых раненых, как ветром сдуло со столов - сразу оказались на полу. В палатах тоже попрятались под топчаны. Паника была изрядная. Но сестры все оставались на местах и успокаивали своих пациентов. Какие молодцы!
Второй раз бомбили целый вечер. После первого налета привезли раненного в живот лейтенанта - он оказался приятелем нашей сестры Веры. Поступил в шоке, вывели, срочно оперировали. Только вскрыли живот: бомбы! Одна, другая, совсем рядом. Посыпались стекла. Все наши держались мужественно, никто не нарушил асептику. Лида боится самолетов, но и она только присела, выставив стерильные руки вверх. Лейтенант умер спустя пять дней после операции. Развился перитонит, и не смогли спасти...
Еще одно событие: в Буде судили полицаев и предателей. Двоих приговорили к повешению. Была публичная казнь - на пригорке под высокими соснами, почти рядом с госпиталем. Масса народа собралась. Многие наши ходили. Рассказывали потом: приговоренных поставили на машину, петли приладили на ветку сосны, зачитали приговор, и машина пошла. Они повисли... Висели дня три, и я боялся подходить к тем окнам... Почему-то было очень противно на душе, пока не сняли. Я за наказание предателей. За смертную казнь для злостных. Но надо ли публично? Зачем разжигать жестокость в людях, допускать, чтобы это видели дети... Не могу понять.
Свободное копирование
