ГИТИС - 4

Чем уверенней я себя чувствовала в институте, тем сложнее, я бы сказала, двусмысленнее, становилось мое положение на катке. Я приходила сюда с радостью, я здесь переключалась, отдыхала и физически и психологически. Я снимала с себя колет и отдавалась скорости. Я чувствовала себя здесь в родной стихии. Но тем не менее полностью отрешиться от того, что я узнавала, с чем сталкивалась, чем жила в институте, я уже не могла. Та система ценностей, и эстетических и этических, которую я усвоила в ГИТИСе, сохраняла для меня свое значение и вне института. Спорт и искусство соприкасались в моей жизни самым непосредственным образом. И надо сказать, что это было контрастное сочетание. Даже чисто внешне, по характеру отношений. Приходить из института на каток было все равно, что из храма на площадь. В институте мне заслуженные артисты СССР говорили «вы» — там было принято ко все студентам обращаться так. На катке единственной формой было «ты», да и вообще тут не стеснялись в выражениях. Но дело даже не в форме, это в конце концов внешнее. В ГИТИСе отношения подчинялись одному неукоснительному правилу— «спасибо». С утра до вечера, на репетициях, на занятиях: «спасибо», «спасибо». Спасибо за то, что вытерпели, за то, что тратите силы, за то, что тратите время. Эта искренняя благодарг ность учителю рождалась от самоуважения. На «вы» надо быть и с самим собой.

Нужно знать, ради чего ты делаешь то, что ты делаешь. Я же сама ходила на занятия по классу к Пестову. Никто меня не заставлял туда ходить. Я знала, зачем мне это нужно. То, что меня покоряло в атмосфере ГИТИСа, что стало для меня нравственным уроком,— это культ служения искусству, проявляющийся во всем, во всех формах. В ГИТИСе я столкнулась с такой высокой культурой внутрипрофессиональных отношений, о которой нам в спорте и мечтать не приходится.

Когда я сама стала преподавать, я смогла проверить верность того ощущения, которое возникло у меня в те годы, и убедилась, что в нем не было ничего от восторженности, присущей возрасту. Прежние традиции сохраняются и поныне. Отношение к молодым педагогам института точно такое же, как и к маститым. У нас не обсуждают педагога ни на собраниях, ни на кафедре. Они все большие мастера, и каждый студент понимает, что ему много дает уже само общение с преподавателем.

Если продолжить тему об одновременном существовании в двух мирах, это были еще два мира танца. Я не могла, поменяв балетные туфли на коньки, с той же легкостью и быстротой освободиться от приобретенных в классе представлений о балетной технике. Не уверена, что это было заметно со стороны, по сама я чувствовала, что, приходя на тренировку из института, начинаю кататься как-то по-другому. Постепенно это ощущение стиралось. Если я приходила на каток утром, я вообще была самая обыкновенная фигуристка и засучив рукава занималась своим привычным делом. Но, выходя на лед непосредственно после занятий в институте, я по-другому держала спину, ощущала стопы по-другому. Было очень трудно, скорее, даже невозможно повторить на коньках, в ботинках те движения, которые я разучивала в классе. Но в первый момент, пока еще не рассеялись чары ГИТИСа, я, может, даже неосознанно, пыталась что-то привнести в свою технику, я невольно тянулась за тем, другим танцем, который был, конечно же, высоким, недосягаемым образцом владения своим телом.

Это осталось со мной навсегда, хотя, конечно, самый острый период пришелся на годы учебы. Чем глубже я проникала в сущность искусства балета, тем труднее мне было оценить себя как исполнительницу. Я не могла не рассматривать свой танец в таком ракурсе, при котором не становились бы очевидны его объективные недостатки. Я не могла, даже если бы захотела, воспринимать танец на льду с той доброй снисходительностью, с какой мои преподаватели смотрели на меня — фигуристку. Ростислав Владимирович Захаров называл меня «ледяная дева». Я не обижалась, но и не могла стать на удобную позицию: «Балет — это балет, это настоящий танец, а танец на льду, ну что ж, это условный танец, там свои задачи».

В 70-м году я получила два диплома — диплом об окончании ГИТИСа и диплом чемпионки мира. Но сознание того, что я первая в своем виде фигурного катания, не лишило меня привычки критически оценивать свое танцевальное умение. Это мне немало попортило крови. Я иногда ненавидела себя, когда танцевала. Но... эти чувства оставались со мной до тех пор, пока они мне не мешали. Я давала им волю, когда был период рабочий, период подготовки, постановки программы, когда было время для размышления, для анализа. В период стартов я отрешалась ото всех сомнений. И балет, и ГИТИС переставали существовать для меня. Во время соревнований я испытывала состояние, которое некоторые наши психологи называют «аутосомнамбулизм». Я умела себя в такое состояние вводить... Меня бы не поняли в институте, если бы я им рассказала про это. Некоторые вещи нельзя объяснить людям, далеким от спорта. А уж о феномене психологии большого спорта впору говорить на научных конференциях. Тем не менее мне кажется, что связь спорта и искусства, о которой часто говорят применительно к фигурному катанию, не односторонняя. Это взаимотяготение. Как в самой природе спорта заключен элемент искусства, так и в природе искусства заключен элемент того, что я бы назвала душой, смыслом спорта,— элемент соревнования...