Апполинария Суслова. Дневник - 73

 Montpellier, мая 6-го.

 На-днях была мне операция, которая меня встревожила и напугала особенно тем, что доктор не предупредил меня о ней. Почувствовав, что меня режут, я струсила и, думая, что еще будут резать, умоляла доктора оставить меня, но как он не оставлял, это меня убеждало в предположении, что он еще будет меня резать. Боль, страх и обида, что он сделал операцию обманом, раздражили меня до крайности. Я плакала и рыдала. Доктора это сильно смутило и растрогало. Он утешал меня и чуть не поцеловал мои руки, а я его, кажется, обняла. Я скоро успокоилась и когда через несколько минут я лежала на диване, усталая и огорченная, и покорная, и молчаливей, утешая меня, он взял меня за руки и наклонился так близко к моему лицу, что мне стало неловко, и я отвернулась.

 (Он мне сказал с удовольствием, что уж больше не будет меня ни резать, ни жечь. Это об'явление вызвало во мне чувство радости и благодарности).

 Он сказал, завинчивая свои инструменты, что после такой операции я, если выйду замуж, то буду иметь детей. Я сказала, что это меня ничуть не утешает. "Почему же?— спросил он,— все женщины желают иметь детей." — "Потому что я не умею их воспитывать," — сказала я. Размышления, нашедшие на меня, по поводу этого разговора, навели на меня грусть и вызвали слезы, которые я не удерживала.

 На другой день я его встретила спокойно и отдалась его распоряжению с обыкновенной доверчивостью, но когда он снова начал меня мучить, мне почему-то показалось, что он опять будет меня резать, и, несмотря на его уверение, что мне ничего не будет, я продолжала встревоженно упрашивать его оставить меня в покое. Эскулап мой вломился в амбицию и говорит: "Вы не верите честному слову медика". В его тоне было что-то такое, что напоминало мне моего лейб-медика, когда на мое замечание, что если мы запремся с ним вдвоем, то можем пострадать за правду, он сказал, что это было бы действительно пострадать за правду. "Потому что все люди не Макиавеллисты", ответила я моему эскулапу, и на этом мы примирились.

 Вчера был Gault и у нас с ним был сантиментальный разговор: о любви, браке и пр. Gault напустил мне тумана, мне показалось, что он, как будто, меня экзаменовал, допытываясь, сколько раз была я влюблена и вылечилась ли от последней любви. Я ему ответила, что еще не совсем. Потом он отчасти спрашивал, как я думаю устроить свою будущую жизнь и советовал мне выйти замуж, тогда как накануне говорил против брака. Весь этот разговор он перемешал рассказами и остротами, в заключение мне предложил полагаться на него, буде мне встретится нужда в совете и пр.

 Несколько назад он мне говорил, что брак хоть и полезное учреждение, но для некоторых людей, особенно тех, которые свободы вкусили — не годится, что жениться хорошо человеку, имеющему собственность и занимающемуся обработкой земли, но тому, кто живет своим умственным трудом, хочет многое видеть и знать, нельзя себя связывать. "А любовь,— сказал он,— страсть что такое? Лишний скандал. Занимайтесь литературой, окружите себя дельными людьми и только".

 Я с ним согласилась. А на другой день мне говорил мой учитель, обожающий свою молодую жену и ребенка, что в любви только и есть счастье. Они все против. Кого же слушать? Вчера Gault мне говорит, что нужно выходить замуж, только не по страсти; нужно избрать человека с умственными, нравственными и физическими качествами, с положением в свете.

 Может быть, он и прав, может быть, выходя замуж, таким образом я и не удалюсь слишком от его программы жизни умственной, но как бы то ни было, что б ни значили его слова, я дешево не сдамся.