4 февраля. Суббота.
На-днях выхожу из омнибуса около Пале-Рояля. Какая-то девочка подошла ко мне и предложила купить пуговицы. Я дала денег и отказывалась от пуговиц, но она настаивала, чтобы я их взяла. Я взяла пуговицы и дала ей еще денег, но она снова стала совать мне пуговицы, от которых я снова отказывалась.
— Довольно, ей больше не нужно пуговиц, оставь ее,— вмешался кондуктор, стоявший подле и, обращаясь ко мне, объяснил, что эта девочка никогда не берет денег даром, и при этом воздал ей должную честь.
Сегодня был лейб-медик. Он приходил было прощаться и дать последний урок, но оказалось, что еще увидимся. Он был расстроен и ушел, не докончив урок, сказал, что болен.
— Это заметно,— отвечала я.— Что у вас?
— Не знаю сам.
— Простудились или не спали?
— Не спал, скверно спал. Когда бы не спал, то это по причине, а тут их не было.
Я не говорила ничего, и мы расстались, как обыкновенно.
— Вы непременно придете в понедельник?— спросила я его.— Да, я ведь должен еще принести вам адрес (разве для этого только?). Он говорил об адресе Кор., но я сделала вид, что понимаю адрес доктора в Montpelier.
Перед этим, когда он был, я сказала, что теперь, когда увидимся, он будет занимать у меня второе место, как медик, первое займет сестра.
— Я буду ревновать — сказал он,— хоть в этом имею право.
Сейчас был Утин. Говорил очень откровенно. Я ему сказала, что им можно увлечься, но любить его нельзя. Он был очень заинтересован и приставал, чтобы я ему объяснила, почему.
Как это объяснить?..
— Странный вы человек,— сказала я и остановилась.
Он опять пристал, чтобы объяснила.
— Я вздор хотела сказать.
— Ну все равно, что за важность!
— Я хотела сказать, отчего ко мне не ходите. Очень просто; и дело есть и, наконец, медовый месяц с Салиасом.
— Вы не хотите поискать причины поглубже? — сказал он.
Я начала шутить над этим, и он сказал, что он вздор сказал.
— Нет, я знаю, почему вы не ходите ко мне.
— Что ж, эта причина поглубже тех, которые назвали?
— Да... пожалуй.
Он пристал, чтоб сказала.
— То, что нами немного занимались.
Он восстал против этого.
— Это очень понятно,— сказала я.— Зачем же ходить к женщине. Во мне ведь не много интересного. Ума-то и знаний не здесь же искать.
Он шутя стал говорить, что интересуется испанкой. — Вы разве не видели, как я с ней разговаривал у камина?— Я сказала, что видала, но не бывала в обществах и не знаю, что означает ухаживать, быть влюбленным или просто вежливым. Он меня спросил, зачем я так рано уехала. Я объяснила очень просто, что это не рано для меня, что я была нездорова.
Потом спросил, пишу ли я Д[остоевскому] и отчего не иду за него замуж, что нужно, чтоб я прибрала к рукам его и "Эпоху",
— Оттого, что не хочу,— отвечала.
— Как так?
— Да так, хотела, так была бы там, а не ехала в Монпелье.
— Да, может быть, он сам на нас не женится,— сказал он комически.
— Может быть,— отвечала я.
Прибрать к рукам "Эпоху"! Но что я за Ифигения!
Свободное копирование
