16 Ноября.
Эти дни каждый вечер была у гр[афини], у ней был Бак[унин?] Он мне понравился.
Без веры ничего нельзя сделать" говорил он однажды, но вера иногда убивает. То, что относят небу, отнимается у земли.
На-днях как-то лейб-мед[ик] попросил у меня денег; ему это было, видно, трудно. Я ему тотчас дала в форме самой милой. Он был рад. Мы очень много говорили. Под конец, уходя, он начал творить так: — Талейран сказал, что слово дано для того, чтоб затемнять мысль, а Гейне — что для того, чтоб говорить любезности. Кто из них прав? Теперь вопрос, нужно ли говорить". Я его не поняла... Вскоре он ушел. Я догадалась только после. Вчера он был очень мил. Он простой и милый. Его нельзя полюбить до безумия, но им можно увлечься страстно.
Вчера, когда кончили урок, он захотел сесть ближе к огню и предложил мне подвинуться к камину. Я отказалась, потому что у меня болела голова. — Ну, так и я останусь, сказал он и снова, через несколько времени, стал предлагать подвинуться.
— Подите один,— сказала я.— Не все ли равно, что за каприз! Мы и так можем говорить.
— Да, именно каприз, но это ничего, каприз — хорошая вещь. И откуда у него была такая храбрость?
Я пошла к камину, но он поставил свой стул довольно далеко. Увидя хлеб, он попросил позволения его есть. Я согласилась и сама стала есть с ним, предложила чаю, но он отказался, сказав, что я буду хлопотать, тогда как он хотел говорить со мной, притом нужно итти на лекцию.
— Можно и не ходить,— сказала я.
— И то, можно,— сказал он радостно,— но спохватился и печально прибавил: "нужно".
Я не настаивала. Он ничего особенного не сказал, но, прощаясь, так просто и наивно благодарил.
Раз, говоря о красивом греке, я сказала, что в первую молодость не обращала внимания на красоту и что первая моя любовь был человек — 40 лет.
— Вам тогда было 16 лет, верно,— сказал он.
— Нет, двадцать три.
Свободное копирование
