17.04.1864
Париж, Франция, Франция
17 апреля.
На днях я познакомилась с двумя личностями: с Евген[ией] Тур и Мар[ко] Вовчок. Евгения Тур услыхала обо мне от Корам. и просила ее меня прислать. С первого раза она совершенно очаровала меня. Живая, страстная — она произвела на меня сильное впечатление. И при всем уме и образовании какая простота. При ней я не чувствовала той стесненности и натяжки, которая обыкновенно бывает при первом знакомстве, даже с людьми очень образованными и гуманными. Я говорила с ней, точно говорила с моей матерью. Мы плакали и целовались, когда она рассказ[ывала] мне о польских делах. С пер[вого] раза она пригласила меня жить вместе (она живет с сыном), обещала давать мне уроки фран[цузского] и ан[глийского] языка и говорить всегда по-французски. Потом на лето пригласила гостить на дачу к своему другу и очень жале[ла], что прежде со мной не была знакома. Через день она ко мне пришла с своими приятелями, и мы в 5-м отправились на кладбище. Дорогой Лугинин, сидевший против меня, (которого мне особенно пред[ставляла] гр[афиня], и сказала ему: когда пойдете куда гулять — то заходите за M-lle Сусловой), старался меня занимать, но я слушала графиню, которая говорила с др[угим] господином.. Она не любит уступок. Я удивлялась ее энергии.
— Если в 20 лет,— говорила она о каком-то господине,— он мирится, когда я, которая столько жила, и в 40 лет у меня есть еще сила ненавидеть,— что с ним будет в 30 лет!— Он будет шпионом.
Потом господин, с которым она говорила, ей сказал, что консервативные идеи также имеют право существовать. "Вот то, о чем я много спорила", — сказала она с жаром.— Действительно имеют право существовать, но не так, как у нас. Есть, напр[имер], партии консер[вативная] в Англии, во Франции, но не было примера, чтоб консер[вативная] партия стояла за кнут, как у нас; напротив, она иногда либеральней и гуманней революционных".
Она разорвала знакомство с Тур[геневым] за то, что он написал письмо госуд[арю|, в кот[ором] говорил, что разорвал из уважения к нему все связи с друзьями своей юности.
К Маркович я пришла без всяких рекомендаций. Она приняла меня радушно и просто, сказала, что слышала обо мне хотела сама притти ко мне, да не знала адреса. На несколько минут она очаровала меня. Она предложила мне чаю, от которого я не отказалась потому, что испытывала страшную жажду. Потом скоро сообразила, что нужно было отказаться; ее любезность показалась мне манерой русской барыни, готовой всякого принять, напоить и накормить. Поговорив со мной, она меня просила (бог знает для какой цели) подождать, пока "напишет письмо, потом понесла его на почту и опять попросила подождать, но я отправилась вместе с ней домой. Погода была хорошая, M-me Мар[кович] пошла проводить меня до омнибуса... Дорогой мы о многом говорили: о Гер[цене], о том, что она пишет и что я пишу и писала. Она больше о том, как платят в журналах, покупала ли я себе летние платья, и по чем, и какие.
Вообще я заметила в ней какую-то холодность, осторожность, она как-то всматривается в людей. Видно, что это женщина рассудительная, хладнокровная, увлекаться она не будет. Гр[афиня] сказала, что эта женщина тонкая, но вначале я нашла ее не такой, по крайней мере со мной. Гр[афиня] согласна со мной, что это она холодная. Я невольно сравнивала двух женщин. Я думала, что с Мар[кович] я бы не заплакала, а вышло иначе: через день я пошла к ней по ее приглашению в назначенные часы, она мне обещала к этому времени приготовить те из своих сочинений, которые я не читала. Дорогой, проходя через узкий переулок, я встретила женщину довольно молодую, очень бедно, но чисто одетую, которая плакала. Она робко подошла ко мне. Я думала, что она хочет спросить у меня какую-нибудь улицу. "Дайте мне пожалуйста 2 су,— сказала она,— я ничего не ела". Ее очень порядочный и грустно покорный вид поразил меня. Я дала ей 1 франк, единственную бывшую у меня мелкую монету. Она поблагодарила и пошла прочь. Я пошла было своей дорогой, но эта встреча произвела на меня сильное впечатление; я подумала, не могу ли чем помочь этой женщине. Я вернулась и догнала ее. "Послушайте, сказала я ей,— может быть, я могу вам быть чем-нибудь полезна. Вы верно были больны или с вами случилось какое несчастие. Если вы умеете работать, может быть, я вам достану работу. Приходите ко мне". Я хотела записать свой адрес, но не нашла карандаша. Она мне сказала, что не может запомнить наизусть адреса и предложила зайти в лавку за карандашом. Я записала ей адрес и спросила лавочника, сколько должна заплатить за употребление карандаша. Сказали — ничего. Я поблагодарила и пошла. Я очень торопилась. "Я вас никогда не забуду",— с чувством сказала бедная женщина, прощаясь со мной. Мар[кович] я не застала дома.
Мать ее предложила мне подождать, сказав, что дочь уехала, к Тур[геневу], и старалась дать мне почувствовать, что вчера Тур[генев] ждал ее дочь целых два часа и все-таки уехал, не дождавшись. Еще она сказала, что придет сегодня жена художника Якоби, хорошенькая, молоденькая, а главное хорошая, по ее словам, женщина. Действительно, скоро пришла хорошенькая женщина. Я догадалась, что это Якоби. Мы разговорились. Она либеральничала, пускала мне пыль в глаза фразами очень неудачно. Наконец пришла Мар[кович] "Познакомьтесь",— сказала она нам. Но не сказала наших имен. Мы молча пожали друг другу руки. Мар[кович] сказала, что книг мне не приготовила — и опять заговорила о деньгах; потом стали рассматривать ее портреты, кот[орыми] она была очень недовольна. Неудачного нашла я в этих портретах только позу, драпированную в какой-то плащ, что не шло к некрасивой ее физиономии.
Заговорили как-то о Салиас; мне пришлось как-то сказать, что она у меня была. Они, верно, подумали, что я проговорилась с умыслом. — "Если вы будете у графини, то скажите ей, пожалуйста, чтобы она мне прислала мои книги". — Графиня Салиас?— спросила я. Она не обратила внимания на мой вопрос и заболталась до того, что, наконец, стало понятно, о какой граф[ине] идет речь.— "Извольте, я передам,— сказала я,— только позвольте узнать ваше имя. — "Ах, вот я какая неаккуратная,— сказала Мар[кович]... знакомила, а фамилии не сказала". ,.Якоби",— сказала хорошенькая женщина,— и как я не выразила удивления при этом имени, она, верно, подумала, что я так невежественна, что могу не знать этого имени и, смотря на меня с глубоким состраданием, предложила записать мне его. Я сказала, что и так не забуду. Она настаивала на том, чтоб написать, т[ак] ч[то] я, наконец, сказала ей, что я знаю эту фамилию, при этом я не могла удержаться от улыбки (я, конечно, не скажу гра[фине] о книгах, а хорошенькой женщине скажу, что забыла). Мне было ужасно грустно смотреть на этих "ликующих", "праздно болтающих". Меня приглашали пить кофей, но как я позавтракала перед этим визитом, то отказалась и пошла домой. Хозяйка заметила мою грусть и, провожая меня, стала спрашивать причину. Грусть моя увеличилась, нервы были слишком раздражены, я не выдержала — слезы навернулись у меня на глазах. — "Скажите, что с вами случилось?" — спрашивала M-me Мар[кович], с участием взяв меня за руку, и отвела меня в спальню. Я бессознательно следовала за ней и слезы невольно покатились из моих глаз; чувство бессилия и стыда терзали меня, я все свалила на уличную сцену и скоро отправилась домой. Она мне сказала, что если буду иметь в чем затруднение, к ней обращаться.
— Какие ж могут быть затруднения в цивилизованном государстве,— сказала я, насмешливо и грустно улыбаясь.
— Однакож у вас было с вашей хозяйкой — сказала она.
Потом она сказала, что придет ко мне на другой день, несколько раз ото повторила. Она пришла в назначенный час. Я увидала из окна, как она входила в калитку, и вышла встретить ее на двор. Я встретила ее со всей любезностью, но без всякого благоговения. Мы говорили с час, потом я пошла ее провожать, и мы еще долго говорили. Она напомнила мне об обещании моем дать ей мои произведения, и, так как у меня их не было, она взяла с меня слово притти к ней через неделю и прочесть свою повесть.
Лугинин во время прогулки на кладбище обещал мне составить список исторических книг, полезных для меня. Он хочет, должно быть, меня развить и пренаивно толковал мне об идеализме и материализме, когда я сказала, что не могу хорошо определить этих двух понятий.
Мар[кович] спросила, как меня зовут. Я сказала.— А мне сказали — Надежда Суслова,— сказала она.— У меня сестра Надежда...
"Тургенев разорвал все связи с друзьями своей юности" -- разумеется письмо Тургенева к Александру II по поводу того, что III отделение в начале 63 г. требовало его в Россию; Тургенев просил государя велеть выслать ему допросные пункты, на которые он мог бы отвечать заочно. Сенат выслал ему допросные пункты, среди них были пункты, специально касавшиеся его отношения к Герцену. Тургенев, между прочим, отвечал так: "Оставляя родину в конце 1846 г., он (Герцен) уже находился в разладе со всей умеренной династически-либеральной партией, из которой я, например, могу назвать покойного Грановского... В России до 1846 г. я виделся с Герценом весьма редко; я только что начинал свое литературное поприще, и вопросы чисто политические занимали меня мало. Я встретился с ним в Париже, в самый разгар 1848 г. Зрелище, представляемое тогда Европой, сильно потрясло меня, но и тут я оставался только зрителем поднявшейся бури, да и сам Герцен находился тогда как бы в бездействия: о пропаганде, о влиянии на русскую публику не было и речи; нужно было сперва понять куда шла, чего хотела история. Насколько он угадал или, говоря правильнее, как мало это ему удалось, можно видеть в его сочинениях... Тогда в 1856 г. я снова приехал за границу, в Лондоне уже второй год издавался "Колокол", но Герцен все еще не вступал безвозвратно на дорогу, которая окончательно привела его к одиночеству, в котором он теперь находится, к полному разъединению со всеми ею бывшими друзьями... Я видел его в Лондоне, и хотя я уже тогда чувствовал, какая глубокая черта меня от него отделяла, однако я не признавал ни необходимым, ни даже полезным прекратить с ним сношения, несмотря на то, что эти сношения часто выражались в одних способах... Но время шло, и все стало изменяться. Теряя более и более понимание действительных нужд и потребностей России, которой он, впрочем, никогда хорошо не знал... враждуя с правительством даже в таком святом деле -- каково было освобождение крестьян, подчинившись, наконец, тем самым учениям, от которых здравый смысл отводил его некогда,-- Герцен перестал отрицать и начал проповедывать преувеличенно шумно...... Реже и реже видаясь с ним, в течение последних семи лет (с осени 1860 г. до нынешнего времени я провел с ним всего три дня, в мае месяце прошлого года), я с каждой встречей становился ему все более чуждым. И не один я, но прежние его товарищи один за одним от него отвернулись... Герцен, сделавшись республикантом и социалистом, Герцен, подпавший под влияние Огарева, не имел уже решительно ничего общего ни с одним здравомыслящим русским, не разделяющим народа от царя, честной любви к разумной свободе от убеждения в необходимости монархического начала. В мае месяце прошлого года я видел Герцена в последний раз (он тогда уже прочел "Отцы и дети"), и наши личные сношения прекратились. Глубоко раздражаемый чувством своего одиночества, ослаблением своего значения, всеобщим осуждением бывших друзей, Герцен утратил почти всю свою силу, самый блеск своего бесспорно замечательного таланта".
25.10.2026 в 17:46
|
Свободное копирование
