Апполинария Суслова. Дневник - 32

 Среда, 3 марта.

 Вчера была на лекции Philaret Charles[1] и была поражена паясничеством этого господина. Войдя на кафедру, этот господин закрыл глаза и начал читать, размахивая руками... {Не разобрано.}, иногда для комизму, к величайшему удовольствию публики, кувыркаясь так, что едва не ложился на стол. Он читает так:

 "Я Вам буду читать лекции так, как до сих пор никто еще не читал: никому в Европе не приходило в голову принять этот метод... Я Вам скажу о веке Люд[овика] XIV. Вы думаете, это великий век? Как-же, подите-ка почитайте. Да, да, почитайте, почитайте... Недавно вот вышла книга одного немца, Вы чай, ее, не читали. Да, я уверен, что никто из Вас здесь не знает имени этого немца. Так вот Люд[овик] XIV, Вы думаете, покровитель] наукам, искусствам, литературе? Ну да, он, пожалуй, любил искусство: Аполлона Бельведерского, Венеру Медицейскую, потому что это красота, солнце; а знаете, как он относился к живописи фламанд[ской] школы? Это, говорит, дрянь, что они там рисуют мужиков с трубками. Вы знаете, гол[ландцы] и ан[гличане]. Это серьезный народ, они не много рисовали — некогда было, дел много, а если рисовали, так не гонялись за красотой, правды только искали. Солнца у них нет, так, немножко, капельку есть солнца. Это не всегда красиво, полуденные эти не очень любят, совсем не любят, ненавидят. Ну так Люд[овик] XIV,— у него все палачи были: главный палач, потом поменьше палач, маленький палач и самый маленький палач. Он вот как заботился о литературе: он говорил своему главному палачу: "Литературу запрещай, преследуй, жги". Иногда еще одного сожгли за книжку... Против его величества думаете? Против М-ше Mentenon.[2] О, это время было строгое, очень строгое, я очень рад, что не живу в это время, а то, пожалуй, с моим темпераментом плохо бы мне было. А романы теперь как пишут? Возьмите современный роман: с первого слова Вам покажется забавно, со второго — немножко скучно, с третьего и четвертого — заинтересуетесь, с пятого — непременно захотите узнать, что сделалось с такой-то и такой-то девочкой; это французский роман. Англичане так не пишут; их роман: проповеди, поучение. Над такими романами некоторые засыпают, а другие ничего, читают"

 Говоря об ненависти между фр[анцузами] и англичанами: "Я воспитывался в Англии, Вы не подумайте, что я англоман: чистейший француз; раз вошел я в церковь скромненьким таким мальчиком, стою в уголку, так они на меня все уставились,— догадались, что француз, потому что галстук не по-английски был завязан. Они уставились на меня. "Вон, говорят, чудовище". Ей богу (тут, чай, между Вами англичане, да мне все равно). Ну, теперь и англичане находят, что Мольер был не дурак. Мы тоже читаем Шекспира".

 Сначала я очень хохотала; вскоре заметила, что и другие хохочут; только они хохотали другому — хохотали и хлопали; мне стало досадно.

 Моя личность как-то обращает на себя внимание, и это мне надоело. Не то, чтобы женщины не посещали лекций или библиотеки — посещают, но физиономии их отличаются от моей. Это — женщины с цветами, оборками, с вуалями, в сопровождении маменек. Есть женщины и серьезные, особенно одна — нигилистка совершенная.

 Я то веду себя хорошо, а она хлопает, топает и кричит "браво", и одета дурно; приходит одна, но на нее никто не обращает внимания, потому что не молода. Всем кажется естественным, что состарившаяся в ожидании судьбы дева соскучилась и от нечего делать ударилась в науки. Но мне покоя не дают, пристают всякий раз в антрактах: "Вы, верно, учительница английского языка? Вы иностранка? Вы живете дляизучения каких-нибудь наук?" Это мне надоело, так что в антракте, чтоб избавиться от вопросов, я берусь за книгу... "Письма из Франции"[3] и притворяюсь углубленной в чтение.

 — Это у вас польская книга или греческая? Вы ведь иностранка? — непременно меня спрашивают.

 — Не польская и не греческая,— говорю я, не поднимая глаз и краснея от злости и не желая сказать мою нацию, чтобы этим еще более не возбудить внимание.

 — Ну, так какая же?