Кампания 1808 года - 12

 В мае месяце князь Прозоровский вместе с своими войсками расположился лагерем, так как был уверен, что мы все еще находимся на боевых позициях. Такое размещение было совершенно бесполезно. Было бы без сомнения лучше, если бы он поставил свои войска по деревням, расположенным в горах, которые граничат с Трансильванией, Буковиной и проч.; тогда, быть может, он сохранил бы около 12.000 человек, погибших в лагерях от болезни.

 Исаев расположился около Краиова, а Милорадович -- около Бухареста, в Капачени, и здесь постоянная беспечность, недостаток заботливости по отношению к своим войскам, а также [580] плохой провиант, который поставляли его друзья валахи, стоило жизни почти четвертой части несчастных солдат, состоящих под его начальством. Сам он оставался в Бухаресте, в доме Филипеско, и только изредка посещал лагерь. 15-ая дивизия, которая прибыла значительно позднее, расположилась около Фокшан. Князь Прозоровский и генерал Кутузов вместе с 8-ой и 22-ой дивизиями, а также и частью 12-ой и 16-ой провели лето в большом Кальяновском лагере.

 С. Кальяни расположено около Сербонешти, между Серетом и Потурно, -- в 25 верстах от Фокшан и в 20 верстах от Текуч. Здесь, в 1789 году, останавливался фельдмаршал Суворов. Это была великолепная оборонительная позиция, и нам только не доставало неприятеля.

 Генерал Кутузов покинул Яссы только для того, чтобы посетить Кальяни; он скоро вернулся обратно в Яссы, не выходя никуда из своей комнаты или из кареты.

 Князь Прозоровский издал приказ, по которому все женщины должны были быть изгнаны из лагеря. Военный министр граф Аракчеев подтвердил этот приказ, но это ни к чему не привело, и я никогда не видал в лагерях такого множества женского персонала, как тогда. Кутузов не мог существовать без их общества, и они окружали его толпами. Прозоровской не знал об этом или делал вид, что не знает, но только Кальяновский лагерь был переполнен всевозможными интригами.

 Князь Прозоровский, всегда деятельный и желавший все видеть сам, беспрестанно наезжал в Хотин, Болтини (навстречу 15-ой дивизии), Бухарест и в Бессарабию.

 Я расположился в с. Табак, а Ротов в Татарбунаре. Князь Прозоровский издал диспозицию общую для всей армии. Для всех этих поездок он велел выставлять через каждые 15 верст по 80 полковых лошадей и на каждом из этих этапов были расположены батальоны егерей, эскадроны кавалерии и казаки для его конвоирования; он все воображал, что турки непременно что-нибудь против него предпринимаюсь.

 На одной станции, около Табака, в ожидании лошадей, он вместе со мной и генералом Гартингом, сопровождавшим его в этом путешествии, прошел с пол-версты вперед. Навстречу нам шли наметом возвращавшиеся с разъезда 50 казаков. Прозоровский, вообразив, что это турки, пустился бежать, насколько ему позволяли его 80 лет, а нам с Гартингом ничего больше не оставалось делать, как бежать за ним, чтобы его остановить; [581] мы это и сделали; но это бегство трех генералов действительно было комично.

 В Татарбунаре у князя Прозоровского произошли неудовольствия против генерала Ротова за то, что тот приказал снять часовых лагеря и охрану постов и собраться к своим полкам, которые должны были продефилировать мимо князя. Некоторое время спустя пришел и мой черед попасть в немилость из-за той же причины. Наш старый фельдмаршал был чрезвычайно точен во времени, и его строгость, вернее сказать, педантичность, доходила прямо до необычайности; в этом отношении он разделял мнение фельдмаршала Румянцева, под начальством которого и служил. Улучшения, которые ввел князь Потемкин в солдатской жизни, одежде и службе, казались ему оскорблением порядка, a невнимание к каким-нибудь мелочам -- преступлением.

 Он сам назначал число караулов, которое должно было иметь в лагерях; число их было так велико, что оно равнялось почти четверти всех находящихся под ружьем. Было две цепи часовых, до того сжатых, что издали их принимали за линейные войска.

 Это страшно утомляло войска, что при жарком климате Молдавии и Валахии и при употреблении не зрелых плодов, поедавшихся солдатами без всяких предосторожностей, а также и при недостатке внимания, вследствие чего они ужасно страдали в холодные ночи, -- все это было причиной многих заболеваний, развившихся в лагере. В одном Кальяновском лагере, в госпитале, было более 4.000 человек, а ежедневно умирало от 20-ти, до 30-ти человек. Число дезертировавших солдат, устраивавших свое бегство с помощью жителей, дошло до невероятной цифры. Жалея солдат более, чем Прозоровский, и зная хорошо по опыту климат берегов Дуная, я сделал распоряжение, чтобы часовые на день снимались и требовал, чтобы солдаты одевались теплее, а ночью покрывались бы шинелями, запретил употребление в пищу плодов и даже арбузов, разрешенных прежде, так как солдаты съедали даже и корки арбузов. Этими предосторожностями я достиг, что лихорадки прекратились и, в моей дивизии, в каждом полку было не более как по 50 человек больных. Это служит доказательством, что заботами и хорошим питанием можно ослабить эпидемию, уносившую так много жертв из нашей Молдавской армии.

 Один солдат, бежавший из лагеря, был пойман и приведен к главнокомандующему, который всегда сам опрашивал дезертиров. Солдат сознался, что он убежал, когда цепь [582] часовых была снята (конечно, такое сообщение было для меня очень неприятно). Показание солдата привело в ярость князя Прозоровского, и он послал мне следующее собственноручное письмо:

 "По тому способу действий, как Вы исполняете приказания Ваших начальников, я вижу, что Вы начали службу в России во времена князя Потемкина, когда служба была совершенно испорчена. Я должен Вам сказать, Ваше Превосходительство, что модная филантропия не пригодна к военному делу и что главная обязанность подчиненного генерала состоит в точном и слепом послушании своего начальника. Почтение и уважение, которое я к Вам питаю, составляют единственную причину, по которой я не решаюсь придать этот упрек гласности".

 Я думал, что этим дело и кончится, но это письмо не помешало нашему почтенному старцу сделать мне публичный выговор в приказе по армии. Мне служило утешением все-таки, что я спас жизнь не одной тысяче человек!

 Тем не менее, по окончании кампании, суровый, но справедливый князь Прозоровский не мог не отдать мне благодарности в приказе (в противоположность предыдущему) за мои заботы об армии и за сохранение жизни солдата.

 В сентябре месяце кн. Прозоровский, зная, что Пегливан укрепился в Измаиле, сталь опасаться sa Бессарабию (где, собственно говоря, он ничего не мог потерять кроме выжженной солнцем травы) и заставил меня перейти И8 с. Табак к озеру Котлибух, где я и расположился в 25 верстах от Измаила. Передвижение это было совершенно бесполезно.

 Прошло более 2-х месяцев, как мой отряд соединился с отрядом генерала Ротта, передвинутым из Татарбунара, где было оставлено 2 батальона совершенно больных солдата. В Килии же остались маленький гарнизон и флотилия.